Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

Ал медленно убрал стетоскоп и аккуратно, почти ласково застегнул пуговицы на ее груди, задержав пальцы на гладком шелке чуть дольше положенного.

— Все очень просто, Инесия. Ваше сердце слишком горячее для этого скучного мира, и ему стало тесно, — он мягко сжал ее ладонь и поднес к своим губам, оставив невесомый, изящный поцелуй на костяшках пальцев. — Отдыхайте. Я обещаю, что мы это исправим.

Девушка слабо улыбнулась, прикрывая глаза. Впервые за долгие недели в ее утонченных чертах не было липкого страха. Змий поднялся, и его лицо мгновенно окаменело, превратившись в безжалостную маску. Он перевел взгляд на стоящего в дверях бледного министра и коротко, жестко кивнул в сторону коридора.

Тяжелые створки из красного дерева сомкнулись за спиной хирурга, глухо отсекая спертый воздух спальни. В просторном коридоре, украшенном старинными гобеленами, повисла звенящая тишина. Местные профессора вышли следом, пряча глаза и нервно перешептываясь, но Ал даже не удостоил их взглядом.

Он молча спустился по широкой мраморной лестнице в гостиную, где его уже ждали.

Исай вальяжно сидел в глубоком кожаном кресле, медленно покачивая бокал с ромом. Министр же мерил шагами персидский ковер, напоминая загнанного в угол тяжеловесного быка. Увидев русского врача, он резко остановился, судорожно сминая в кулаке влажный шелковый платок.

Ал не стал начинать с утешений. Он подошел к массивному хрустальному графину на столике, плеснул себе на два пальца крепкого тростникового пойла и сделал медленный, обжигающий глоток. Его фиалковые глаза потемнели, превратившись в два куска непроницаемого льда.

— Вашу дочь убивает не болезнь, господин министр. Ее убивает трусость вот этих господ, — баритон хирурга хлестнул по воздуху, как удар плети, заставив местных светил вжаться в дверные косяки. — Аортальный клапан практически сросся в единый каменный панцирь. Сердце работает на пределе, пытаясь протолкнуть кровь сквозь крошечную щель. Ей осталось максимум пять дней.

Министр тяжело осел на край дивана. Его лицо приобрело землистый оттенок.

— Вы… вы сказали ей, что сможете это исправить. Вы дали ей надежду! — в его голосе смешались ярость и абсолютно беспомощное отчаяние отца.

— Я никогда не бросаю слов на ветер, особенно когда разговариваю с красивыми женщинами, — Ал усмехнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла. Только хищный, звериный оскал человека, берущего власть в свои руки. — Я прооперирую Инесию. Но с этой секунды правила меняются. Мне нужна Национальная клиника. Целое крыло, полностью освобожденное от посторонних. Никакой бюрократии, никаких консилиумов с местными коновалами. Они даже близко не подойдут к операционной.

Змий сделал шаг к министру, нависая над ним и подавляя своей несокрушимой, хищной харизмой.

— Моим ассистентом будет только тот человек, которого выберу я. Медсестер я отберу лично. Охрану обеспечит мой отец. Если вы согласны отдать жизнь вашей дочери в мои руки — вы отдаете мне абсолютный контроль.

Исай в кресле чуть заметно кивнул, пуская к потолку сизое кольцо дыма. Партия разыгрывалась как по нотам. Министр, раздавленный непререкаемым авторитетом Змия, судорожно сглотнул и дал согласие, махнув рукой. Он был готов отдать весь остров, лишь бы его девочка снова смогла дышать.

Но самое страшное было впереди. Ал отошел к огромному окну, за которым густела тропическая ночь, и повернулся к мужчинам.

— А теперь о том, как именно я буду ее спасать, — голос хирурга стал тихим, но от этого ледяного спокойствия у хозяина дома по спине побежали мурашки. — Искусственного кровообращения на Кубе нет. Аппараты сюда не завозят. Чтобы вскрыть аорту и вырезать окаменевший клапан, мне нужно абсолютно сухое, обескровленное сердце.

Министр непонимающе заморгал, переводя взгляд с Ала на Исая.

— Что это значит? — хрипло спросил он.

— Это значит, господин министр, что я убью вашу дочь, — ровно произнес Ал. Звон льда в его стакане прозвучал оглушительно громко. — Мы погрузим Инесию в ванну со льдом. Экстремальная гипотермия. Я охлажу ее тело до двадцати шести градусов, чтобы замедлить метаболизм и защитить мозг от кислородного голодания. А затем я полностью пережму все сосуды и остановлю ее сердце.

В гостиной повисла мертвая, удушающая тишина. Местные врачи в коридоре начали истово креститься. Лицо министра перекосило от неподдельного ужаса.

— Остановите… сердце? — выдохнул он, хватаясь за воротник своей дорогой рубашки. — Вы заморозите ее и убьете⁈ Да это безумие! Это самоубийство!

— Это гениальность, сеньор, — жестко оборвал его хирург, ставя стакан на стол с громким стуком. — При комнатной температуре мозг умирает за пять минут. Во льду у меня будет ровно двадцать минут. За эти двадцать минут я вскрою грудную клетку, остановлю мотор, вырежу мертвый клапан и вошью новый, который Исай уже достал по своим каналам. А затем я сошью аорту и запущу сердце Инесии заново. И если моя рука дрогнет хотя бы на миллиметр, или я не уложусь в таймер — вы похороните ее прямо в операционной.

Ал подошел к Исаю, забрал из резной коробки толстую сигару и неспешно прикурил, позволяя информации осесть в воспаленном мозгу министра. Дьявольский план был озвучен. Змий не просто бросал вызов смерти, он собирался сыграть с ней в рулетку на ее же территории, используя лед под палящим солнцем Гаваны. И выбора у убитого горем отца больше не оставалось.

Ал неслышно притворил за собой тяжелые двери гостиной, оставляя отца наедине с жертвой. Исай уже плел свою невидимую, липкую паутину, мастерски играя на отчаянии министра. Дипломат поглощал чиновника целиком, подливая ему ром и вкрадчиво, гипнотически объясняя политические выгоды их союза, гарантируя себе абсолютную власть в этом регионе.

А хирургу нужен был воздух.

Он вышел на каменное крыльцо резиденции, с хрустом разминая затекшие плечи. Влажный ночной зной мгновенно облепил тело, но после стерильного, пропитанного смертью полумрака спальни Инесии этот тяжелый тропический воздух казался живой водой.

Эктор дремал на капоте своего вишневого «Шевроле», надвинув соломенную шляпу на глаза. Услышав уверенные шаги Змия, кубинец мгновенно встрепенулся.

— В город, Мачете, — бросил Ал, забираясь на разогретое кожаное сиденье. — В самое пекло. Мне нужно смыть с себя этот запах увядания.

Старый мотор взревел глубоким басом, и машина вырвалась за кованые ворота, оставляя позади мертвую тишину правительственного квартала. Гавана поглотила их мгновенно, обрушившись шквалом звуков, запахов и красок.

Змий полностью опустил стекло, вдыхая этот первобытный хаос полной грудью. Город пульсировал, как огромное, разгоряченное сердце. Вдоль набережной Малекон океанские волны с первобытным грохотом разбивались о каменный парапет, обдавая тротуар солеными брызгами. Старые колониальные здания с облупившейся краской и роскошной лепниной нависали над узкими улочками, словно декорации к безумному спектаклю о пороке и страсти.

Машина свернула вглубь Старой Гаваны. Из распахнутых дверей бесчисленных кантин и баров прямо на мостовую выплескивался желтый свет фонарей, густой сигарный дым и рваный, заставляющий кровь закипать ритм барабанов конга.

— Тормози здесь, — приказал хирург, приметив особенно шумное заведение, откуда доносился невероятно глубокий женский вокал и звон бокалов.

Ал вышел в душную кубинскую ночь. Он был абсолютно в своей стихии. Высокий, породистый, с хищной грацией заморского дьявола, он моментально притягивал взгляды. Белоснежная рубашка, расстегнутая на пару пуговиц, небрежно перекинутый через плечо пиджак и уверенная, вальяжная походка человека, привыкшего брать от жизни только самое лучшее.

Бар встретил его густым маревом, в котором смешались запахи терпкого табака, сладкой пудры и крепкого тростникового самогона. В центре зала, прямо на расчищенном пятачке скрипучего деревянного пола, танцевали.

Взгляд Ала безошибочно выхватил из толпы ее.