На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём

— Ну-ка, посмотрим… — пробормотал Горбунов, и в его голосе впервые прозвучало удовлетворение. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Его поза кричала о триумфе. — Похоже, кто там показывал тебе, как играть в шахматы? Твой дед? По всей видимости, он и сам играл не очень. Иногда одной пешкой, — он кивнул на мои жалкие остатки армии, — весь план не испортишь. Хотя я вижу, ты очень старался.

Он сделал эффектную паузу. Взгляд его скользнул по бледным лицам сержантов, застывших у стены.

— Ещё пара ходов — и всё, Селихов. Признавайся, пока не поздно. Будет легче. И им, — Горбунов кивнул на остальных, — и тебе тоже. По крайней мере, совестью мучаться не будете.

Сомов стиснул кулаки так, что хрустнули костяшки его пальцев. Зубов прошептал, закрывая глаза:

— Всё, это крах. Я уже вижу…

Я тоже видел, что сейчас замполит, при определённых обстоятельствах, способен поставить мат в три хода. Горбунов создал идеальную, с его точки зрения, тактику нападения. Его ладья и ферзь с двух сторон угрожали моему королю. Казалось, спасения нет. Нужно было отступать, терять фигуры, медленно умирать. Вот только казалось это самому Горбунову.

Но я видел совершенно другое. Видел мелкий, почти незначительный изъян в его построении. Цену за его стремительную атаку. Его король, увлечённый наступлением собственных хлебных войск, остался немного открытым. Всего на одну линию. И моя уродливая, хлебная ладья на a8 и слон на f6 смотрели прямо в эту брешь.

Я не стал спасать короля. Я не стал отступать. Вместо этого я подвинул вперёд свою пешку на d6. Тихий, ни на что не претендующий ход. Он не снимал немедленных угроз. Он выглядел жестом отчаяния. Последней судорогой умирающего.

Горбунов фыркнул. Фыркнул прямо-таки, как старый, уверенный в себе дикий кабан, совершенно точно веривший в то, что ему удалось обмануть охотника.

— Ну что ж… — с театральной грустью произнёс он и двинул свою ладью, нанося решающий, как ему казалось, шах. — Шах, Александр. И, кажется, не последний.

Я почувствовал, как ребята, стоявшие за моей спиной, затаили дыхание. Весь мир сузился до размеров кривой картонной шахматной доски, до двух маленьких тёмных пятнышек — внимательных глаз майора, в которых играло тихое, но едкое злорадство.

Я не стал уводить короля на единственное безопасное поле. Вместо этого я взял одну из последних пешек — ту самую гильзу и прикрылся ей от замполитовского ферзя. Медный цилиндрик был холодным и неожиданно тяжёлым в пальцах.

— Вы что-то там говорили о пешках, товарищ майор? — сказал я спокойно улыбаясь. — Но пешками, как вы видите, не только жертвуют, но и спасают королей.

Майор, уже совершенно уверенный в собственной победе, нахмурился. Помедлил, рассматривая доску. Атаковать дальше было нельзя, мою гильзу защищал оставшийся конь. Кроме того, отвести ферзя тоже было сложно — в первом случае, он попадал под удар слона, во втором — убегал, выбывая из игры на целый ход. А целый ход на такой стадии — это очень много.

Тогда майор решился и рискнул, оставив ферзя на месте и передвинув пешку на совершенно ничего не значащее поле.

— Кажется, мата в три хода больше не получится, — ухмыльнулся я.

— Ходи, Селихов, — быстро и несколько раздражённо ответил Горбунов, а потом подпер подбородок сцепленными пальцами. Снова опустил взгляд на доску.

Тогда я сделал свой следующий ход. Взял оставшуюся ладью и поставил её на поле e1.

— Шах, — сказал я тихо. Почти буднично.

Эффект был мгновенным. Горбунов отшатнулся, будто его дёрнули за верёвку. Его взгляд, полминуты назад горевший мрачным огнём, судорожно побежал по доске. Лихорадочно, с каким-то животным непониманием он несколько мгновений исследовал доску и позиции фигур на ней. А потом всё же увидел. Увидел, что мой предыдущий ход не был защитой. Это был хитрый манёвр, выглядевший как шаг отчаяния, чтобы на пару ходов продлить игру. Но теперь его король оказался под боем.

Лицо замполита изменилось. Уверенность сползла с его лица, как размякшая от воды бумажная маска. Осталось голое, неприкрытое раздражение. Он резко, порывисто, передвинул своего короля на f2. Единственное поле, куда можно было уйти.

Я даже не дал ему отдышаться. Моя рука потянулась к хлебному слону. Фигурка была лёгкой, пористой. Я поставил её на h4.

— И снова шах.

Тишина в подсобке стала абсолютной, звенящей. Наполненной уже привычным уху гулом воды в отопительных трубах.

Горбунов застыл. Всё его тело напряглось, как струна. Он смотрел на доску широко раскрытыми глазами, в которых теперь не было ничего, кроме чистой, леденящей ярости.

Я понимал — только сейчас он разгадал мой замысел. Увидел всю цепочку ходов. Увидел, как его король, что два хода назад должен был стать победителем, теперь загнан в угол. Теперь он будет вынужден метаться по полям под нескончаемыми ударами. «Мельница» только заскрипела своими жерновами, и первым зёрнам уже не было спасения.

Пальцы замполита впились в край стола. Костяшки побелели, кожа натянулась. Медленно, преодолевая какое-то невероятное внутреннее сопротивление, он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни злорадства, ни снисхождения. Там была щемящая, унизительная ярость и холодное, абсолютное понимание.

Горбунов проигрывал. Причём не какому-нибудь гроссмейстеру, да даже не офицеру. Он проигрывал старшему сержанту. Проигрывал на хлебных фигурах, пуговках и гильзе от патрона. А происходило всё это на глазах у всей его, как он выразился, «шайки». У тех самых сержантов, которым завтра будет читать свою лекцию. У тех парней, перед которыми, с видом хозяина, не так давно кичился своей властью. Которым ставил условия.

Партия ещё не была закончена. Ферзь и ладьи Горбунова всё ещё висели над моим королём, как дамоклов меч. Но исход перестал быть секретом для двоих. Мы оба видели бездну, в которую он только что шагнул, увлечённый собственным триумфом.

Горбунов ничего не сказал. Губы его беззвучно дрогнули. Он снова склонился над доской, и вся его фигура — широкая, могучая — вдруг ссутулилась, будто под невидимой тяжестью. Следующий ход был за ним. Но мы оба знали, что это уже не ход к победе. Это был первый шаг к капитуляции.

Глава 14

После моего очередного шаха майор Горбунов замер. Не то чтобы надолго — всего на несколько секунд. Но в эти секунды в его глазах пробежала целая буря. Я увидел там дикое, животное непонимание — как так, ведь только что он был на пороге триумфа? А потом увидел в них вспышку ярости, короткую и ослепительную.

Он рванул своего короля на f2. Движение его руки было резким и отрывистым, каким-то нервным.

Я даже не думал давать ему время перевести дух. Моя рука сама потянулась к хлебному слону — легкому, пористому, бугристому от трещин и неровностей. И поставила его на h4.

— Шах, — повторил я совершенно буднично. Будто констатируя совершенно очевидный факт, вроде того, что небо имеет синий цвет, а рыбы плавают в воде.

Горбунов аж подпрыгнул на стуле. Его толстые пальцы с кривыми суставами зависли над доской, задев несчастного коня, которого кто-то из парней слепил настоящим инвалидом.

Чижик за спиной вздрогнул. Сомов хмыкнул — всё еще немного нервно, но уже даже несколько весело.

Замполит не стал поднимать пешку, до которой, казалось, хотел дотронуться. Он снова уставился в доску. Глаза его, маленькие и глубоко посаженные, бегали по клеткам, выискивая лазейку, которой не было. Оставался лишь бег по кругу, где на каждом витке он будет терять по фигуре. Его лицо из багрового стало землисто-серым. На виске вздулась и застучала синяя жила.

— Ладно… — сипло выдохнул он, кажется, даже не думая сдаваться. Замполит сделал новый ход. Он передвинул свою ладью, чтобы прикрыть короля. Отчаянный, запоздалый жест.

Я взял его слона своей ладьёй. Не спеша. Получилось даже как-то деловито.

— Шах, — сказал я снова.

Остальные парни даже стали терять к игре интерес. Негромко зашептались.