На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём

— Разговорчики, — сурово сказал Горбунов, указав на них злым взглядом. Не то чтобы ребята мешали игре, просто замполит нашёл, на ком сорвать подходившую к горлу злость.

Он отступил королём. Потом я поставил шах конём. Потом снова ладьёй.

Игра превратилась в какую-то унылую, нудную процедуру. Адреналин, запах которого, казалось, висел в воздухе в начале игры, совершенно развеялся, оставив после себя только усталость и неловкость.

Я видел, как Зубов, стоявший у меня за спиной, начал переминаться с ноги на ногу. Сомов скрестил руки на груди и уставился в потолок, демонстративно показывая, что ему всё это уже осточертело. Чижик украдкой посмотрел на часы.

Горбунов этого не видел. Он был целиком поглощён доской. Но он не мог не чувствовать, как внимание зрителей рассеивается. И от этого замполит злился ещё больше. Злился и делал всё более резкие, необдуманные движения.

— Товарищ майор, — сказал я тихо, но спокойно, почти властно. — Вы уверены, что стоит продолжать?

Он поднял на меня взгляд. Глаза были мутными, будто затянутыми дымкой от сдерживаемой им ярости.

— Что? — сипло выдохнул он.

— Пора достойно принять поражение, — пояснил я, без труда выдерживая его взгляд. — Сказать «сдаюсь» — это не слабость. Это уважение к противнику. И к зрителям.

Я едва заметно кивнул в сторону наших молчаливых свидетелей.

На его лице снова вспыхнула настоящая злоба, которую он даже и не думал сдерживать. Дрябловатые щёки затряслись.

— Ходи, сержант, — прошипел он так, что брызги слюны попали на картонную доску. — И не учи офицера, как вести себя за игрой. Твоё дело — ходить.

Я пожал плечами. Сделал следующий ход, который ещё больше ограничивал манёвры его короля.

Прошло ещё пять ходов. Горбунов даже вспотел, пока судорожно, напрягая все силы, защищался. Судя по его ходам, он уже не думал о победе. Он думал только о том, как бы не проиграть вот прямо сейчас. Но это было неизбежно.

Сомов нарочито громко вздохнул. Чижик с хрустом почесал затылок и зевнул.

— Товарищ майор, — сказал я, и в голосе моём впервые за весь вечер появилась лёгкая, но явная стальная нота. — Личное время кончается. Скоро уже отбой.

Он не среагировал. Только передвинул пешку.

— Вы действительно хотите, — продолжил я, не повышая тона, — чтобы ваши подчинённые запомнили вас не как офицера, который умеет с честью признать поражение в честном бою, а как человека, который за игрой позабыл и о времени, и о своём достоинстве?

Тут он замер. Его рука, тянувшаяся к фигуре, застыла в воздухе. Медленно, преодолевая какое-то невероятное внутреннее сопротивление, он поднял голову. Его взгляд скользнул по мне, но не задержался. Он пополз дальше — к Сомову, к Зубову, к Чижику, к Лехе и Косте.

И он увидел то, чего, казалось, боялся увидеть больше всего. Он увидел скуку на лицах бойцов. Увидел их усталость. Увидел, как Зубов прячет зевок в ладонь. Увидел, как Сомов смотрит куда-то в сторону, явно думая о своём. Увидел, как они все уже мысленно отсюда ушли.

Это, казалось, было для него хуже любого оскорбления. Его ярость, его борьба, его последнее упрямство — всё это не вызывало у них ни страха, ни уважения. Лишь желание поскорее вернуться в казарму и разойтись по койкам.

Всё напряжение разом вышло из него. Плечи сгорбились, спина, потеряв офицерскую выправку, ссутулилась. На миг он показался мне старше лет на десять, чем был на самом деле.

Медленно, с абсолютно каменным лицом, он взял своего короля, чёрного, похожего на жезл гаишника, и просто положил набок.

— Ладно, — произнёс он. Голос его был пустым, хриплым. — Хватит.

Он отодвинул стул. Тот с противным скрежетом отъехал назад и врезался ножкой в ящик.

Горбунов поднялся. Движения его были тяжёлыми, механическими, будто он управлял чужим, непослушным телом. Он поправил китель, взял со стола и надел свою фуражку.

— Спасибо за игру, — сказал он, глядя куда-то в пространство над моей головой. Слова прозвучали неожиданно сдержанно.

Он уже разворачивался к выходу, когда я, не вставая со своего места, спросил у него:

— Уговор, товарищ майор, в силе?

Он остановился на полушаге. Спина его снова напряглась, но уже не от ярости, а от чего-то другого — от необходимости проглотить эту последнюю, самую горькую пилюлю. Он молчал несколько секунд.

— В силе, — наконец выдавил он, уже не оборачиваясь. Голос был глухим, лишённым всякой интонации. — Но вы все у меня теперь… Все вы… на особом счету. Особенно ты, Селихов.

Это не была угроза. Это была констатация. Холодная, как январский асфальт.

Он не хлопнул дверью. Он закрыл её тихо, даже как-то бережно, словно хотел показать кому-то, будто и не приходил сюда, в эту подсобку.

Щелчок отзвучал. И в подсобке наступила звенящая кровью в висках тишина. Потом парни все разом выдохнули. Я обернулся.

— Ох… бл-и-и-и-н… — протяжно выдохнул Чижик и прислонился к стене, будто у него подкосились ноги.

Сомов первым пришёл в себя. Он шагнул ко мне, и его могучая ладонь с силой опустилась мне на плечо.

— Сань… — сказал он, и в его хриплом голосе звучало что-то неуловимое — смесь дикого облегчения, уважения и какого-то почти суеверного страха. — Ты… Ты просто Боженька. К-как? Как ты умудрился?

— Он играет так себе, — отшутился я, понимая, что на самом деле замполит правда хорош в шахматах, — больше рисовался.

Зубов, всё ещё бледный как полотно, залепетал, заикаясь:

— С-спасибо, Саша, я… я никогда… мы бы все…

Он не договорил, просто схватил мою руку, когда я поднялся со стула, и стал трясти её обеими своими, холодными и влажными ладонями.

Даже Леха и Костя, обычно молчаливые, что-то бормотали, улыбаясь какими-то растерянными, дурацкими улыбками. Они смотрели на меня не так, как смотрели раньше — с опаской или безразличием. Они смотрели так, как смотрят на человека, который только что прошёл по минному полю, прекрасно зная, что каждый шаг может стать последним.

Я мягко, но с определённым усилием высвободил руку из трясущихся пальцев Зубова. Спина ныла от долгого сидения за столом.

— Всё, — сказал я коротко, сгребая хлебные фигуры в кучу. Голос прозвучал суше и жёстче, чем я планировал. — Цирк окончен. Расходимся. Быстро и тихо.

Они замерли, удивлённые моим тоном.

— И забудьте, — продолжил я, глядя уже не на них, а на тёмное пятно на картоне, где лежал побеждённый король Горбунова, — забудьте как страшный сон, что вы вообще когда-то знали, как выглядит самогонный аппарат. С сегодняшнего дня и до самого выпуска вы все — шахматисты. Ясно вам?

Они закивали. Дружно, почти синхронно. В их глазах читалось полное, безоговорочное согласие. Хотя на миг мне показалось, что сейчас эти парни согласятся со всем, что бы я ни сказал.

Капитан Орлов стоял по стойке «смирно» в трёх шагах от массивного стола из тёмного дерева.

За столом, спиной к тяжёлым шторам, приглушавшим дневной свет, сидел полковник Журавлёв. Он медленно, с отстранённым видом человека, листающего газету в воскресное утро, перелистывал страницы тонкой папки. Перекладывал внутри неё какие-то документы и пояснительные записки. Звук переворачиваемой бумаги казался оглушительно громким в тишине.

— М-да… Денис… — наконец заговорил полковник Журавлёв. Его голос был негромким. В его тоне звучал отчётливый укор. — Отчёт о мероприятии в конспиративной квартире по адресу… — он бегло взглянул на листок, — представляет собой интересный образец оперативной импровизации. Интересный, но грубый. А самое главное — безрезультатный.

Орлов напрягся.

— Товарищ полковник, объект сложный, нестандартный… Требовался неординарный подход для установления контакта, — проговорил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Журавлёв поднял на него глаза. Его взгляд казался нечеловечески внимательным и совершенно пустым.

— «Неординарный подход», — повторил он на выдохе. — Под которым вы понимаете организацию уличной постановки с привлечением сомнительных гражданских лиц и в конечном итоге — полный провал задачи по разработке объекта или хотя бы установлению оперативного контроля над ним. Я правильно резюмирую?