* * *
Первая партия ушла в темноту и пропала, будто её и не было вовсе. Ни звяка, ни шороха, ни шёпота — поглотила тьма, и всё. Идут тихо, как велено. Я считал про себя удары собственного сердца, выжидая положенный интервал, чтоб не толпились, и пускал в темноту следующую. И за ней следующую. Тьма глотала их одну за другой, десяток за десятком, и каждый раз у меня обрывалось что-то внутри и подолгу не отпускало: дойдут ли, не споткнутся ли на полпути, не сорвётся ли у кого нерв в самый недобрый миг.
Потом настал и мой черёд. Я оглянулся раз на оставшихся, на тех, кому ещё ждать своего интервала во тьме, поправил наган в кобуре, тронул рукою за пазухой часы — на месте ли, тикают ли, — и шагнул со своей партией в свой промежуток, в чёрный шов между двумя дальними костровыми огнями. За спиной у меня двенадцать человек цепочкой держались за ремни друг друга, и первый из них держался за мой.
Ночь была союзником и врагом разом, и нельзя было сказать, чего в ней больше. Союзником — оттого что прятала нас, укрывала с головой, делала невидимыми. Врагом — оттого что прятала решительно всё, без разбору: и нас от германца, и германца от нас, и кочку под самой ногой, и низкий сук на уровне глаз, и яму, готовую подвернуться, и корень, готовый зацепить. Мы шли медленно, страшно медленно, нащупывая землю носком сапога прежде, чем перенести на неё вес и ступить, держась рукою за ремни друг друга, дыша через раз, вполовину. Слева, шагах в трёхстах от нас, не дальше, горел германский костёр, и вокруг него лениво двигались тени, и слышались чужие сытые голоса, и кто-то там засмеялся коротко чему-то своему, и звякнул о камень котелок, — и от каждого такого случайного звука моя партия за спиной замирала на месте, вжималась в темноту, переставала дышать, и я чувствовал спиной, затылком, всей кожей, как туго, до звона, натянуты нервы у идущих следом за мной людей, как близко у каждого из них стоит сейчас слепая паника и как держит их всех одно-единственное — то, что я иду впереди и не останавливаюсь, и, значит, можно ещё идти.
Молодой солдат за моей самой спиной дышал часто и шумно, со всхлипом, и я чуял хребтом, что его колотит крупной дрожью, как в ознобе. Я приостановился на полушаге, нашёл в кромешной темноте его плечо, узкое, твёрдое от напряжения, и сжал его в горсти. Не сказал ничего — говорить было нельзя, ни слова. Просто сжал и подержал так, как держат за плечо, чтобы без слов передать своё спокойствие через одну ладонь, перелить его в человека. Он сглотнул судорожно, выровнял понемногу дыхание, перестал всхлипывать. И мы пошли дальше, в темноту.
Под ногой у кого-то сзади хрустнул сухой сушняк — громко, на всю ночь, как мне показалось, на весь чёрный лес. Партия за спиной окаменела вся разом, до последнего человека. Я медленно, не торопясь, чтоб самому не наделать шума, опустился на одно колено в мокрую траву, и все за мной так же беззвучно опустились следом, и мы простояли так, не дыша, целую долгую минуту, считая про себя чужие ленивые голоса у ближнего костра: смолкнут ли они сейчас, насторожатся, прислушаются — или дальше будут лениво травить своё, не подняв головы? Не насторожились. Лень и сытость победителя были нам в ту ночь союзниками вернее всякой темноты. Я выждал ещё, тронул переднего за рукав — и мы двинули дальше, в тот же чёрный шов.
То же самое, что у нас, творилось сейчас по всему чёрному полю, по всей его ширине — десяток за десятком, партия за партией мои люди утекали в швы между германскими кострами, и каждая партия шла свою отдельную, страшную, никому не ведомую дорогу, а я не мог ни помочь им, ни увидеть их, ни хотя бы узнать, дошли ли, целы ли, живы ли. Командир привык всю жизнь держать своих в кулаке, под глазом и под голосом, чтоб всегда были под рукой. А тут я разжал этот кулак сам, своею волей, нарочно рассыпал три сотни душ по слепой темноте — потому что только рассыпавшись в прах, по каплям, и можно было утечь сквозь кольцо живыми. Собранным в кулак нам оставалось одно-единственное: лечь всем разом под пулемётами.
Раз мы залегли намертво, вжавшись всем телом в мокрую от ночной росы траву, когда мимо нас, шагах в двадцати, не больше, прошёл германский ночной обход с фонарём в руке. Жёлтое неровное пятно света плыло над самой нашей погибелью, покачивалось в такт шагам, ощупывало кочки и кусты по сторонам тропы — и не задело, прошло мимо, скользнуло краем и ушло. Трава пахла росой и сырой землёй у самого моего носа, остро и холодно. Кто-то рядом, не видный во тьме, дышал в собственный рукав, давя дыхание. Пятно света уплыло, качнулось напоследок и сгинуло за кустами. И только потом, когда оно совсем пропало, я расслышал наконец, как гулко, тяжёлыми толчками бьёт кровь в висках у меня самого.
Германский пост мы обошли в темноте так близко, что я слышал, как часовой переступает с ноги на ногу от долгого стояния и протяжно, со всхлипом зевает в кулак. Тянуло от него дымком и палёным салом — он что-то грел себе на углях, коротая ночь. Десять шагов чёрной темноты лежало между нами и им. Десять шагов — и целая жизнь, и обе разом. Мы прошли эти десять шагов за вечность, по одному, бесшумно, ступая с пятки на носок и всякий раз прежде нащупывая землю; и часовой всё зевал и глядел на свой костёр, на яркий живой огонь, и этот его огонь съедал ему глаза, выжигал в них светлое пятно, не давая разглядеть и пяди той темноты, из которой мы выползали и в которую тут же беззвучно утекали обратно. Кто глядит в огонь, тот слеп к ночи вокруг себя. Оттого я и вёл людей мимо самых костров — а не мимо тёмных, настороженных постов, что глядели бы во тьму зряче.
* * *
И всё-таки гладко не вышло. Не могло выйти. Триста человек в темноте — это триста случайностей, триста чужих ног, которым оступиться, триста глоток, которым кашлянуть не вовремя.
Сорвалось где-то справа, в чужом, не моём промежутке. Сперва тихо. Долетел сдавленный вскрик — такой бывает, когда рот успевают зажать ладонью, да не успевают совсем. Партия унтера Гаврилова налетела в темноте на секрет, на германский дозор, сошлась с ним вплотную, лицом к лицу, не успев и выстрелить. Дальше работали ножом да прикладом. Хрипели, возились в траве, душили, кололи, били вслепую на тёплое, на чужое дыхание. Молчком — а оттого страшнее всякого крикливого боя. Наши задавили, закололи, взяли верх. Но один германец успел. Не выстрелить — хуже.
Крикнуть.
Один короткий чужой крик в темноте — и всё переменилось разом. Линия проснулась враз, по всей дуге: вскинулись костры, заголосили, тревога покатилась по цепи от поста к посту, вкруговую. Слева ударила, взмыла и повисла ракета, залила поле мертвенным белым светом.
— Бегом! — Я уже не таился, поздно было. — К сосне! Все к сосне! Бегом!
Затрещали выстрелы — вслепую, на шум, наугад в темноту, но редкая пуля всё же находила своё. Кто-то впереди ткнулся в землю и не встал, сзади охнули и покатились по кочкам.
— Не стоять! Не подбирать на бегу! К сосне!
Мы бежали сквозь мёртвый дрожащий свет, через свист над головами, к чёрному гребню. Ракета догорела, упала, и снова стало черно — и эта чернота нас спасла, германец перестал видеть, куда бьёт. Бежали врассыпную, спотыкаясь о невидимые кочки, падая и поднимаясь. За спиной хлопала пальба, взмывала новая ракета, кидала по полю длинные шатучие тени. Гулько держался рядом — я слышал в темноте его частое рваное дыхание и тем дыханием его и считал. Жив. Вспышка — замри, вжмись в землю. Темно — беги дальше.
