Прапорщик 1914: Танненберг (СИ) - Градов Константин

Лес надвинулся чёрной стеной. Мы влетели под него, под низкие сосновые ветки, в смоляную родную тьму, где наугад уже не достанут.

К одинокой сосне на южном гребне мы выходили долго, поодиночке и малыми кучками, ещё добрый час после того, как стихла наконец за спиной поднятая нами тревога, — выходили из темноты по двое, по трое, тяжело, загнанно дыша, мокрые насквозь от росы и пота, и тут же садились или, вернее, падали под деревьями, и не сразу могли выговорить пересохшим ртом, кто они такие и из чьей были партии. Я стоял у самого корня этой сосны, ощупывал в темноте ладонью её шершавую, тёплую ещё от дневного солнца, смолистую кору и считал, считал выходящих. Каждого, кто выступал из тьмы, я окликал вполголоса своим словом, ждал верного ответного отзыва, сводил партию с партией, спрашивал старших одним шёпотом — все ли дошли, кого потеряли, где именно потеряли, — и прибавлял в уме одно к другому, и снова прибавлял, не веря себе и заново себя проверяя, пересчитывая. Счёт всякий раз выходил неполный, и я снова брался считать сначала, словно мог этим что-то выправить.

Большинство прошло. Это была правда, и правда добрая, и в той ночи она одна и держала меня на ногах: бо́льшая часть трёх сотен утекла в темноте тихо, по каплям, как я и задумывал лёжа на опушке, и германец до самого того злосчастного крика не ведал и не чуял, что мешок его потихоньку дырявится и пустеет у него под носом, — а когда заполошился наконец, всполошил линию и открыл слепую пальбу в ночь, было уже поздно, основное ушло за гребень. Тьма, чужая незнакомая земля, измотанные людские нервы — всё это цеплялось за ноги весь тот час, путало шаг, едва не сорвало всю затею одним-единственным мальчишеским вскриком в потёмках. А люди всё-таки прошли. И прошли по большей части целыми, своими ногами.

Но не все. Не всех. Партия Гаврилова, та самая, что в темноте наткнулась на дозор, недосчиталась четверых: двое легли в той молчаливой ночной поножовщине, в траве, двое других — уже под пальбой, на отходе к лесу. Ещё нескольких потеряли по дороге другие партии — кто отстал в темноте и не нагнал, кто сгинул неведомо где, кто, может статься, ещё выйдет к утру поодиночке, а может, уже и не выйдет никогда, и поминай как звали. Раненых вынесли почти всех, до единого, — кроме одного, которого уже мёртвым уронили с накренившейся волокуши под самым огнём, и волокушу в панике бросили, и его, мёртвого, тоже бросили там, в чёрном поле. Мёртвого, под пулемётом, в слепой ночной панике, не воротишь и не вынесешь — и винить за это было некого, и я никого не винил, и себя в том числе. А всё ж он там остался.

И каждое недостающее, непришедшее имя ложилось мне на счёт отдельной, своей тяжестью, и тяжесть эта не складывалась в одну общую, а копилась поштучно. Гаврилов, унтер, остался там, у того дозора, в траве; толковый был унтер, из мастеровых, из слесарей, рукастый, понятливый, я на него уже виды имел. Двое из его партии, которых я помнил в лицо, хоть и не по именам. Кто-то ещё из чужих, приставших к нам в эти дни, кого я и по имени-то не знал, а всё ж вёл за собою в темноту, а всё ж не довёл и потерял. Большинство спаслось ценою этих немногих — дёшево, как считают на войне, где иначе считать не умеют. И всё равно непомерно, бессчётно дорого, потому что у каждого из тех немногих была одна-единственная на свете жизнь, и я этой его единственной жизнью нынче ночью распорядился сам, своею волей и своим расчётом, послав в тот, а не в этот шов.

Зотов вышел из тьмы последним, с замыкающей партией, и доложил, тяжело, с присвистом переводя дух, что оба пулемёта целы — и тела, и станки, и ленты в коробах; нести их было дьявольски тяжело по темноте, два раза роняли в траву, один раз чуть не утопили в какой-то залитой водой яме, но донесли, не бросили ни одного. Он сказал это просто, без всякой хвальбы, как докладывают о деле, которое велено было сделать и которое сделано, и тут же присел на корни разматывать сбитую в кровь ногу — портянка на ней набрякла тёмным, хоть выжимай. Я кивнул ему. Два пулемёта — это было куда больше, чем я смел нынче надеяться: без них в этих чужих лесах нас взяли бы голыми руками на первом же заслоне, а с ними мы ещё хоть чего-то стоили, ещё могли огрызнуться и заставить себя уважать.

Капитана Брусникина вынесли живым. Он лежал на волокуше без памяти, в горячке, и лоб его под моей ладонью горел сухим, нехорошим жаром; губы запеклись и беззвучно шевелились — он спорил во сне с кем-то, кого тут не было и быть не могло, кому-то возражал, кого-то убеждал. Каждый толчок волокуши на корнях исторгал у него короткий стон сквозь зубы. Но он дышал, грудь его подымалась — значит, надо было нести его дальше, к своим, и, значит, его понесут. И его несли.

Сорока опустился рядом со мной на палую хвою, тяжело, по-стариковски кряхтя и держась рукою за поясницу, и долго молчал, отдуваясь и отходя, а потом достал из кармана свою короткую трубку — но не закурил, не время было и не место, искру в ночи видно за версту, — а просто подержал её в кулаке, привычно, для одной опоры, как держат знакомую вещь, чтоб успокоить руки.

— Прошли, вашбродие, — сказал он наконец, не радостно, а так, просто, в темноту, словно подводя черту. — Первое кольцо прошли. Тихой сапой, в щёлочку. Где ж ты эдакому-то выучился, командир?

— Жизнь научила, — ответил я ему. Это была чистая правда. Только не той жизни, о какой он сейчас думал.

— Ну-ну. — Жизнь, она научит. Кого жить, кого помирать. — Он поглядел назад, в темноту за гребнем, где остались четверо Гавриловых и тот, на брошенной волокуше. — Дёшево всё одно не дают, нигде. За всё своя плата положена, и тут плати, и там плати. Это и в Маньчжурии так было, помню: у нас под Ляояном фельдфебель один тоже всё хитрил, всё в обход да в обход норовил, не в лоб, — так и выхитрил себе под конец три Георгия разом да могилку на сопке. Всё сразу и выслужил.

Он помолчал, пожевал погасший мундштук.

— Я ведь, грешным делом, как ты «дробимся» сказал, чуть трубку не проглотил со страху. По десятку, говорю себе, врозь, германцу под самый нос лезть — да это ж не люди выходят, это горох по полу рассыпанный. Растеряем, думаю, всех до единого по тёмным кустам, и поминай как звали. — Сорока хмыкнул в темноте, посмотрел на меня искоса. — Не люблю я, вашбродие, когда я неправ выхожу. А нынче вот, выходит, рад, что неправ. Редкий это случай.

Где-то в темноте под деревьями пустили по рукам флягу — слышно было в тишине, как булькает в ней вода и как глотают по очереди, бережно, по два глотка, не больше, и передают дальше из рук в руки. Кто-то рядом грыз размокший сухарь, тихо, по-мышиному. Кто-то перематывал в потёмках сбитые в кровь ноги, шипя сквозь зубы от боли. Раненый на ближней волокуше тихо, без слов, без памяти тянул одну ноту — не то стонал, не то баюкал в горячке сам себя, — и сосед его, не вставая, тяжёлой рукой придерживал его за плечо, чтоб не метался и не свалился. Триста человек, минус те, кого не досчитались, отдыхали свой час посреди вражьего ночного леса так, как умеют отдыхать одни лишь насмерть, до самого донышка измотанные люди: разом, тяжело, вполглаза, не отпуская оружия, готовые вскочить и бежать от первого же чужого окрика.

Я смотрел на юг, в новую темноту, в ту, куда нам ещё предстояло идти дальше, чуть отлежавшись. Первое кольцо было первым, а вовсе не единственным — за ним, я знал, лежали ещё леса и болота, гнилые низины, где засосёт и волокушу с раненым, и самих несущих по пояс; реки и переправы, которые надо как-то одолеть; а на сухих гривах между болот — германские заслоны, потому что германец не дурак, он понимает, что мешок течёт с юга, и спешит теперь заткнуть течь, перехватить дороги.