Прапорщик 1914: Танненберг (СИ) - Градов Константин

Я сунул во внутренний карман часы и тронулся первым, в голову колонны, на юг, к лесам и болотам. Колонна втянулась в лес молча, в затылок, как было приказано. Три сотни человек — и почти ни звука: только хруст хвои под сапогами, сдавленный стон с носилок да тяжёлое дыхание несущих. Где-то слева, далеко, ещё погромыхивало — германец достреливал опушку, на которой нас уже не было. Под ногами скоро зачавкало; сухой бор пошёл на убыль, потянуло стоячей водой, гнилью, ржавым болотным духом, и сапоги стало засасывать по щиколотку. Я шёл в голове и слушал спиной, как тянется за мной эта длинная, живая, доверившаяся мне змея.

Гулько держался при пулемёте, поодаль, помогал тащить тяжёлый максим за вторую рукоять и нет-нет да поглядывал на меня сбоку — уже не с прежним испугом, а с ясной мальчишеской верой, что командир-де всё знает и всё может. Знал я немного, куда меньше, чем он думал. Всё-то я знал наперёд про чужие мешки и чужие беды, а как нам самим выбраться из этого — про то, выходит, и знать было нечего: тут вся моя учёность кончалась, и дальше шёл я с ними наравне, на ощупь, в потёмках. Впереди ждали болота, германские дозоры в прорехах, ночь и полная неизвестность. Но впереди был и юг, а на юге свои. Туда я и вёл их, единственной щелью, какую оставила нам захлопнувшаяся пасть, считал шаги да не оглядывался: командиру оглядываться нельзя.

Кто поведёт, спрашивал я себя ещё вчера, бродя вдоль леса в поисках старшего. Нынче спрашивать было некого и незачем. Повёл — я.

Глава 11

«Просочиться»

Кольцо было видно в темноте по огням.

Германец, замкнув нас, не таился — да и зачем таиться победителю: он жёг костры по всей линии, широко, спокойно, по-хозяйски, грелся, варил кофе, перекликался от поста к посту, и эта самая его сытая беспечность, эта цепочка огней, охватившая нас полукольцом от края до края тёмного небосклона, и была мне первой подсказкой. Я лежал на опушке рядом с Зотовым и Сорокой, смотрел на далёкие, мерцающие сквозь стволы огни и читал по ним чужую оборону так же ясно, как давеча читал на привале карту: вот пост, и вот пост, и вот ещё один, через каждые шагов триста-четыреста, нанизанные на ночь, словно бусины на нитку, — а между ними, в провалах темноты, где ни искры, там и нет никого, там пусто, там спит непростреленная, неприкрытая ночь, которую он не считал нужным сторожить. Кольцо было плотным на вид и дырявым на деле. Сплошной линии нет. Есть цепочка постов да чёрные швы между ними, на которые у него не хватило ни людей, ни пулемётов, ни простой мысли, что в эти швы кто-то решится полезть. И в эти-то швы нам и надо было утечь.

Я лежал и привыкал к этой ночи, как привыкаешь глазами к тёмной комнате, посидев в ней без свечи: сперва одна чернота, потом из черноты понемногу выступает то одно, то другое, и через четверть часа видишь уже не пустоту, а вещи. Понемногу проступало и здесь — не одно зарево костров, а и то, что лежало между ними, в провалах: низинка, отлого забирающая к югу, по которой можно пройти, укрывшись её краем от обоих соседних огней разом; купа кустов чёрной кляксой на сером — за ней пост не разглядит движения, как ни гляди; сухое русло ручья, готовый, самой землёй прорытый ход сквозь линию наружу, в южную темноту, куда нам и надо. Земля сама подсказывала дорогу тому, кто умел её слушать, и тем щедрее подсказывала, чем дольше я лежал и смотрел. Германец загородил выходы кострами да постами, загородил на совесть, аккуратно, по линейке, ровной цепочкой огней — и не подумал, не дал себе труда подумать, что чёрные провалы между его бусинами тоже дорога. Дорога для нас.

Риск был чудовищный, и я на его счёт нисколько не обманывался и не тешил себя. Дробя три сотни на десятки и пуская их в темноту порознь, малыми каплями, я отдавал каждую такую каплю на волю слепого случая да на удачу её старшего; и сорвись хоть в одном-единственном месте по всей линии — не выдержи кто нервом, кашляни не вовремя, оступись в темноте, выпали сдуру в чёрный куст, приняв его за немца, — поднимется вся линия разом, по всей дуге, и лягут уже не одна партия, а все до единой, и я с ними, и вся затея обернётся слепой ночной резнёй в потёмках. Но иного пути не было и взяться ему было неоткуда: толпой через кольцо — верная и скорая гибель под пулемётами, а порознь, тихо, по одному, в чёрные швы — хоть худой, костлявый, ненадёжный, а всё же шанс. Из двух гибельных дорог выбираешь ту, на которой гибель хотя бы не наверняка, и идёшь по ней, и других мудростей тут нет. Я выбрал эту. И повёл.

Здесь, в эту войну и на этой земле, воевали иначе — цепью, в лоб, грудью, по чести и по уставу, и кольцо рвали отчаянной толпой, всем скопом, в штыки, на проволоку, и хорошо ещё, если десятый перевалит через неё на ту сторону живым. Я насмотрелся таких прорывов вдосталь, на двух своих войнах, и помнил, чем они кончаются и сколько их потом лежит на проволоке.

— Дробимся, — сказал я тихо, собрав вокруг себя в темноте унтеров да старших. — Не пойдём кучей. Кучу услышат и положат всю разом. Пойдём малыми партиями, по десятку, по полтора. Каждой партии — свой старший, свой промежуток меж огней, свой час. Тихо. Без выстрела. Наткнулись — ножом, прикладом, чем придётся, только не стрелять: один выстрел поднимет всю линию, и тогда конец всем.

Я говорил коротко, по-деловому, и темнота глотала мои слова почти у самых губ, так что люди придвигались ближе, чтоб расслышать, и я видел в неверном свете дальних чужих костров их лица — серые, осунувшиеся, напряжённые до предела, но уже не паникующие, как давеча, а слушающие, ждущие, готовые исполнять. За эти дни они привыкли, накрепко вколотили в себя, что, когда я говорю вот так, вполголоса, — слушать надо особенно крепко, потому что от того, расслышал ли ты, нынче прямо зависит, доживёшь ли до утра.

— А коли партию накроют, вашбродие? — шёпотом спросил один из унтеров, немолодой, с перевязанной грязной тряпицей кистью. — Своим на выручку идти али как?

— Никак, — сказал я. — Своя партия идёт своим швом и не сворачивает, что бы рядом ни творилось. Накрыли соседа — мимо, в темноту, к сосне. Кинешься на выручку всем гуртом — положат и тех, и этих, и сам ляжешь, и его не спасёшь. Жестоко, знаю. А иначе тут нельзя, и легче не придумано.

Унтер опустил глаза, пожевал ус, ничего не сказал в ответ. Сказать на это было нечего: либо так, по-моему, либо ложись всем кольцом под огнём заодно с соседом, и это он понимал не хуже меня, оттого и смолчал.

— Раненых — на носилки да на волокуши, кто сам идти не может. Не бросаем никого. Колёса, котелки, всё, что брякает, — обмотать тряпьём или бросить вовсе. Сапоги, у кого подковки на каблуках, — обмотать тоже. Идти след в след, в затылок, держась рукой за поясной ремень переднего, чтоб не растеряться в темноте. Кашлянуть приспичит — кашляй в шапку, в землю. Упал — лежи, не чертыхайся, жди.

Я повёл рукою в темноту, на юг, где за чёрным провалом поля чуть проступал на фоне дальнего зарева одинокий горб гребня.

— Сорока ведёт головную партию, я — за ним, Зотов — замыкающую и оба пулемёта. Сбор — за тем гребнем, у одинокой сосны, что видна на фоне зарева. Кто отстанет либо отобьётся — пробивается к той сосне сам. Окликать в темноте только своим словом: спросят «Нева» — отвечай «Дунай»; не отозвался верно — бьём, не разбираясь, кто ты. С богом, братцы. Пошли по одному.

Люди задвигались в темноте, исполняя. Обматывали тряпьём котелки, штыки, всё, что могло звякнуть на ходу; прятали в рукав случайный огонёк, хотя никто уже давно и не курил. Зотов прошёл по своей партии и у каждого тряхнул подсумок да флягу за плечом — глухо ли отзываются, не плещет ли, не брякает ли. Где брякало, там совал ветошь или клок мокрого мха, не глядя, на ощупь, и молча шёл к следующему. Раненых уложили на наскоро связанные из жердей и шинелей волокуши; те, кто потяжелее, стонали сквозь стиснутые зубы, и я, скрепя сердце, велел заткнуть им рты скрученными тряпицами — жестоко, а иначе было нельзя, потому что один лишний стон в недобрую минуту положит всю партию вместе с тем, кого она несёт. Брусникина устроили на лучшей волокуше, в самую середину головной партии, и я сам проверил узлы — крепко ли увязан, не сползёт ли на ходу, на спусках; подоткнул ему под бок свёрнутую шинель, чтоб не било спиной о жерди на каждой кочке. Сами партии я нарезал тут же, на ощупь, по живому: этот десяток к тому унтеру, тот — к другому, раненых раскидать так, чтоб на здоровых легло поровну, не свалить всю тяжесть на одну партию; пулемётчиков и ленты — в замыкающую, к Зотову, под крепкую руку. Старшим каждой партии я тихо назначил промежуток меж огней, какой высмотрел давеча с опушки, и час, когда трогаться, чтоб не сошлись в одном узком шве разом и не сбили друг друга. Всё это делалось молча, на ощупь, на полушёпоте, в потёмках. Не паниковали, не суетились, не толкались — обматывали, увязывали, ощупывали землю под ногами, ждали своего слова. За эти дни вколотилось накрепко.