Наставникъ 2 (СИ) - Старый Денис

Плавильщиков выглядел довольным, если даже не счастливым человеком. Смог, видимо, этот книжный предприниматель заключить выгодную для него сделку.

Ну да, в преддверии большой проверки учебных заведений Ярославля как бы братья Покровские свои собственные средства не вкладывали в то, чтобы улучшить материально-техническую базу своих учебных заведений.

— Три рубля за каждое произведение, — сходу, ещё не успев сесть на стул, предложил цену издатель.

— Двенадцать рублей, — уже вступил я в торг.

— Это определённо невозможно. Ваши стихи, несомненно, неплохие, но вы не Державин, вы господин Дьячков, — сказал издатель.

— Так моё имя и не будет написано под теми произведениями, которые я вам продам. И уверен, что те, несомненно достойные господа, которые будут пользоваться моим творчеством, не бедные, способны и больше платить. Не оскорбит ли их то, что стихи, которые «они написали», куплены за недостойные десять рублей? — сказал я.

— О! Вы решили устроить торг, — оживился и, казалось, даже обрадовался Плавильщиков.

— Я думаю, что когда-нибудь, через несколько лет, тогда я буду признанным русским поэтом, а вы — издателем-миллионщиком, мы ещё позабавимся с вами, вспоминая этот разговор, — сказал я, и Плавильщиков откровенно засмеялся. — Говорить будем, что как же мы, нынешние миллионщики, торг вели за десять рублей.

— Скажете тоже, миллионщики! — усмехнулся издатель.

Торговались не менее получаса. И, может быть, я уступил, но видел, что уже в какой-то момент ему перестала нравиться эта игра, устал от споров. Но, судя по всему, именно сейчас нужно было какое-то одно моё… или правильнее все же, что не моё, а то стихотворение, которое я мог бы по памяти вспомнить.

— Давайте так… — уже уставшим голосом говорил издатель. — Вы предложите мне вирш, признание женщине в любви, а я его оценю. Если это будет достойным, то вы тут же получите двенадцать рублей. По остальному мы также будем с вами в отдельности говорить. Но за иные стихи не рассчитывайте получить больше десяти рублей.

— А за прозу? Что насчёт того, чтобы вы издавали мои книги? — спросил я.

Он устал, а вот мне такой торг нравиться. Ведь с каждыми десятью рублями, я начинаю чувствовать себя все более состоятельным.

— Знаете, сколько я слышу подобных просьб об издательствах? В последнее время в России появилось вдруг столько писателей и поэтов, что откровенно не хватит бумаги, которая есть в нашей державе, чтобы их всех издать хотя бы единожды каждого, — сказал издатель, явно недовольный долгим торгом и моей упертостью.

— Но так как мы с вами уже начали находить общий язык, уважаем друг друга, и вы слышали мои произведения… А они вам пришлись по нраву, иначе вас бы здесь просто не было. Посему я попросил бы вас почитать синопсис тех книг, которые принесут вам большие деньги, мне известность, но также деньги, — сказал я.

— Будь по-вашему. Но сперва я хотел бы услышать тот вирш, который вы мне продадите прямо сейчас. Стихи, которые тоже можно будет продать сейчас, но только если мне всё это понравится, — сказал издатель.

— Прошу простить меня, но вынужден буду покинуть вас буквально на несколько минут, чтобы принести свои записи, — сказал я, и, когда дождался жеста разрешения от Плавильщикова, быстрым шагом направился в пансион, чтобы принести те рукописи, что у меня уже были.

Справился, может, и меньше чем за пять минут, принёс все свои записи по прозе. Нет, времени для того, чтобы начать писать, у меня ещё пока не было. Но я выкроил несколько часов, чтобы составить синопсис, правда, такой, подробный, расписанный на двенадцати листах, с аркам персонажами, сюжетными ходами. По такому плану, если человек опытный, уже можно определить, будет ли писательский продукт качественным и сможет ли он продаться или же всё это не стоит выеденного яйца.

— Евпатий Холмогоров и доктор Васин… — прочитал заголовок Плавильщиков. — Занятно. Пожалуй, я посмотрю.

Мой собеседник замялся, нахмурил брови…

— Вы знаете, уже само сочетание Евпатия Холмогорова и доктора Васина заставляет обратить внимание на эту книгу, — сказал он.

Я лишь пожал плечами. И не только я изменил имена героев, но и все события, что описывались Артуром Конан Дойлом про Шерлока Холмса и доктора Ватсона, будут происходить в Петербурге. Там же и злейший враг главного героя — Мориартов… Ну и всё остальное: дедуктивный метод, отпечатки пальцев, поиск преступника по протектору обуви, другие особенности криминалистики.

Раз уж есть у меня такая возможность, чтобы популяризировать Россию, а еще и уголовный русский сыск, то я должен это сделать. Тем более, когда я только так, практически от нечего делать, начал прикидывать сюжетные ходы и линии, или, скорее, их вспоминать…

А ведь это целая миссия. Даже я знал в Советском Союзе людей, которые пришли в профессию криминалистов, оперативных работников, следователей, первоначально вдохновлёнными книгами про Шерлока Холмса или другими детективами.

Да, романтика очень быстро сходит на нет, приходят суровые будни, грязь, ложь, низкие человеческие качества, которые обязательно должны будут сопутствовать в работе любого следователя. Но первоначально ведь молодой человек вдохновился романтикой раскрытия преступлений.

Ну и ещё… А ведь через такие детективы можно быстро достучаться до всей системы полиции в Российской империи. Мне не нужно будет обступать пороги кабинетов, кому-то кланяться, с кем-то договариваться, а кому-то ещё и откровенно взятки давать. Достаточно ведь написать книгу, которую будут читать все, абсолютно все, и в том числе те, кто отвечает за сыск.

Легко, конечно, сказать, чтобы книгу читали все. Впрочем, если эта книга была читаема абсолютно всеми, то что должно измениться, чтобы её не читали сейчас? Тем более что для нынешнего времени, для начала XIX века, романы про Шерлока Холмса, а в моём случае про Евпатия Холмогорова, будут носить ещё и футуристический подтекст, своего рода фантастику, которая, на мой взгляд, всегда привлекала людей.

— Занятно… И вы это сможете всё описать? — почёсывая указательным пальцем правый висок, говорил издатель. — Я бы почитал такое. Я бы такое издал сперва ограниченным тиражом, но потом…

— Это вы удачно заехали в Ярославль, не правда ли, господин издатель? — спросил я, усмехаясь. — А теперь не будете ли вы любезны посмотреть вот это произведение, которое уж точно стоит не меньше десяти рублей? — сказал я.

Плавильщиков взял один из листов и начал читать:

— Мне нравится, что вы больны не мной, мне нравится, что я больна не вами… — Он поднял возмущённо глаза. — Но это же от имени дамы!

— И представляете, за сколько вы сможете подобное продать. Ведь дамы своих стихов не издают, а признаться порой мужчине уже могут, уж такие вольные времена настали для женщин, — сказал я.

— А может, вы и правы, — задумчиво сказал издатель, когда прочитал стихотворение Анны Ахматовой. — Даю десять рублей за это.

В какой-то момент его лицо разгладилось, видимо, коммерсант понял, кому может продать такое стихотворение. Ну а я получаю десять рублей… Мало, но это лучше, чем не получить ничего. Ну а если уж по совести, учитывая то, что я продаю не своё творчество, не свой труд, если только не считать того, что я потратил время и записал это великое произведение на бумагу, — так и вовсе десять рублей кажутся величайшим достоянием.

— Белеет парус одинокий в тумане моря голубом… — вслух, наверное, стараясь сразу же воспринимать не только умом, но и сердцем стихи, читал издатель.

Когда закончилось нетленное произведение Михаила Юрьевича Лермонтова, Плавильщиков вновь нахмурил брови.

— Какая-то обречённость и одиночество. Но так глубоко и… Десять рублей, — сказал издатель. А потом он улыбнулся. — Ещё одно-два стихотворения, и более я у вас купить пока ничего не смогу. Поиздержался я тут, знаете ли, не беру с собой в дорогу много денег, чтобы потом не потратить. А то ведь могу, даже в Ярославле найду где. Так что я понял, что вы… Песню ещё только куплю.