Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман

На столе — бумаги, папки, стакан с карандашами. Пепельница, полная окурков. Телефон — старый, чёрный, с диском. Рядом — ещё один, красный.

Сергей подошёл к столу. Взял верхнюю бумагу. Машинописный текст, старая орфография — с ятями? нет, без ятей, но буквы странные, шрифт непривычный. Он вчитался:

«…Народный комиссариат внутренних дел СССР докладывает о ходе следствия по делу антисоветского троцкистско-зиновьевского центра…»

Дата внизу: 28 апреля 1936 года.

Тысяча девятьсот тридцать шестой.

Сергей положил бумагу. Руки — чужие, широкие руки — дрожали.

Он сел в кресло. Кресло скрипнуло, приняло тело — привычно, как будто это тело сидело здесь тысячу раз.

Думай, Волков. Думай.

Вариант первый: он сошёл с ума. Контузия, ПТСР, срыв — и вот результат. Развёрнутая галлюцинация, детализированная, устойчивая. Такое бывает. Он читал.

Но галлюцинации не бывают такими… полными. Запахи, текстуры, боль от удара. Он чувствовал всё. Каждую мелочь.

Вариант второй: он в коме. Лежит в госпитале, капельница капает, а мозг генерирует вот это. Почему Сталин? Хрен знает. Может, фильм какой-то смотрел перед сном. Может, подсознание шутит.

Но если это кома — как выбраться? Ждать? Действовать? Что делать?

Вариант третий: это реальность. Он каким-то образом — невозможным, необъяснимым, противоречащим всем законам физики — оказался в теле Сталина. В 1936 году.

Бред.

Но если это бред — почему всё так реально?

Сергей потёр лицо чужими руками. Усы мешали, кололи ладони.

Ладно. Допустим, это реальность. Допустим, он — Сталин. Что дальше?

Дальше — выжить. Не спалиться. Понять, что происходит.

Он встал, подошёл к окну. За окном — лес, забор вдалеке, какие-то постройки. Дача? Похоже на дачу. Сталинская дача, он что-то читал — Кунцево? Ближняя дача?

Солнце стояло невысоко — утро, раннее утро. Часов семь-восемь. На столе он заметил часы — карманные, на цепочке. Взял, открыл крышку. 7:15.

Двадцать восьмое апреля? Нет, на бумаге было «28 апреля» — но это дата документа, не сегодняшняя. Какое сегодня число?

Он порылся в бумагах. Нашёл газету — «Правда», сложенная вчетверо. Дата: 1 мая 1936 года.

Первое мая. Первомай. Парад на Красной площади.

Сергей похолодел.

Если сегодня первое мая — значит, через несколько часов ему нужно стоять на трибуне Мавзолея. Перед тысячами людей. Рядом с членами Политбюро. И делать вид, что он — Сталин.

Он не знал, как Сталин говорит. Как двигается. Как смотрит. Он знал только то, что видел в кино — а кино врёт, кино всегда врёт.

Его раскроют. Сразу. Моментально.

И тогда — что? Расстрел? Психушка? Что делают с человеком, который притворяется Сталиным?

Стоп. Он не притворяется. Он — в теле Сталина. Физически. Это тело, эти руки, это лицо — настоящие. Вопрос только в том, как себя вести.

Сергей сделал глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.

Ты сержант, Волков. Ты был в Сирии. Ты выживал, когда вокруг всё горело и взрывалось. Это — просто ещё одна миссия. Странная, невозможная, безумная — но миссия.

Цель: выжить.

Задача: не спалиться.

Первый шаг: разведка.

Он начал осматривать комнату — методично, как учили. Стол, ящики, шкафы. Искал информацию, любую информацию.

В ящике стола — блокноты, исписанные мелким почерком. Почерк был трудночитаемым, буквы острые, наклонные. Он пролистал — какие-то заметки, цифры, фамилии. Ничего понятного.

В шкафу — книги. Много. Маркс, Энгельс, Ленин — собрания сочинений, с закладками. История ВКП(б). Военные труды — Клаузевиц, Суворов, кто-то ещё. Художественная литература — Чехов, Горький, Толстой.

На полке — фотографии в рамках. Сталин с какими-то людьми, Сталин с детьми, Сталин с Лениным. Сергей вгляделся в лица, пытаясь вспомнить имена. Вот этот, лысый, в пенсне — Берия? Нет, Берия вроде не лысый. Молотов? Может быть.

Он понял, что знает не так много, как хотелось бы. Школьный курс истории, обрывки из документалок, какие-то статьи в интернете. Общие слова, общие факты. А детали? Имена, даты, отношения между людьми?

Он знал, что при Сталине была жёсткая чистка — тридцать седьмой год, репрессии. Военных постреляли много, это факт. Но он также знал, что страна при нём выиграла войну и стала сверхдержавой. Значит, не всё так просто, как писали в учебниках.

Что в тридцать девятом заключили пакт с немцами — выиграли время, отодвинули границу. Умный ход, хотя потом всё равно получили удар. Сорок первый — катастрофа первых месяцев, котлы, миллионы пленных. Но выстояли, переломили, дошли до Берлина.

Но когда именно начались репрессии? Кого взяли первым? Кто был в команде Сталина, кто против него? Кому можно доверять, кому нельзя?

Он не знал. Почти ничего не знал.

Сергей выругался — тихо, сквозь зубы. Чужой голос произнёс русский мат с грузинским акцентом. Звучало странно.

Ладно. Что он знает точно?

1936 год. Май. До войны — пять лет. До больших чисток — год, полтора.

Сейчас у власти — кто? Сталин, понятно. Но кто ещё? Молотов, Каганович, Ворошилов — эти имена он помнил. Ежов? Ежов вроде был главой НКВД во время репрессий. Но когда он стал главным? Уже сейчас или позже?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Сергей посмотрел на часы. 7:40. Время шло. Скоро кто-нибудь придёт — охрана, секретарь, кто-то ещё. И ему придётся играть роль.

Он подошёл к зеркалу снова. Посмотрел на отражение. Сталин смотрел в ответ — хмурый, настороженный, с залёгшими тенями под глазами.

— Ладно, — сказал Сергей отражению. — Давай попробуем.

Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, неестественной. Сталин на фотографиях редко улыбался — это хорошо, не придётся.

Он попытался нахмуриться — грозно, по-начальнически. Получилось лучше. Брови сошлись на переносице, взгляд потяжелел.

— Товарищ Молотов, — сказал он вслух, пробуя голос. — Товарищ Ворошилов.

Голос звучал глухо, с хрипотцой. Акцент — слабый, но заметный. Сергей попытался говорить медленнее, чётче.

— Товарищ… — он запнулся. Как Сталин обращался к людям? По имени? По фамилии? «Товарищ»? Или как-то ещё?

Он не знал. Господи, он ничего не знал.

В коридоре послышались шаги. Сергей замер. Шаги приближались — тяжёлые, уверенные. Мужские.

Он отошёл от зеркала, встал у окна. Спиной к двери — нет, плохо, нужно видеть входящего. Он повернулся, оперся о подоконник. Руки скрестил на груди. Поза вышла неестественной, он опустил руки.

Стук в дверь.

— Войдите, — сказал Сергей.

Голос дрогнул. Он откашлялся.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина — высокий, плотный, в военной форме. Лицо широкое, грубое, с маленькими глазами. Волосы коротко стрижены, на висках — седина.

— Доброе утро, товарищ Сталин, — сказал мужчина. — Как спали?

Сергей молчал, лихорадочно соображая. Кто это? Охранник? Генерал? Как к нему обращаться?

— Нормально, — выдавил он наконец.

Мужчина чуть нахмурился. Едва заметно, на долю секунды — но Сергей заметил.

— Машина будет готова к девяти, — продолжил мужчина. — Товарищ Молотов звонил, спрашивал о регламенте. Я сказал, что вы перезвоните.

Сергей кивнул. Молчание затягивалось.

— Что-то ещё, товарищ Сталин?

— Нет, — сказал Сергей. — Свободен.

Мужчина помедлил. Снова этот взгляд — изучающий, настороженный.

— Завтрак подать в кабинет или в столовую?

Завтрак. Чёрт. Где тут столовая? Где кабинет — этот или другой?

— Сюда, — сказал Сергей. — В кабинет.

— Слушаюсь.

Мужчина вышел. Дверь закрылась.

Сергей выдохнул. Руки тряслись. Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь.

Первый контакт. Он не провалился. Пока не провалился.

Но мужчина что-то заметил. Что-то было не так — в голосе, в словах, в поведении. Сергей не знал, что именно, но чувствовал: лёд под ногами тонкий.

Кто это был? Охранник, явно. Начальник охраны? Как его зовут?

Сергей попытался вспомнить. Начальник охраны Сталина… Власик? Кажется, Власик. Николай Власик. Или не Николай?