Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман

Он подошёл к столу, начал рыться в бумагах. Должно быть что-то — записная книжка, список контактов, что угодно.

Нашёл блокнот в кожаной обложке. Открыл. Имена, телефоны, пометки. Почерк — тот же, мелкий и острый. Сталинский почерк.

«Власик — дача», «Поскрёбышев — приёмная», «Молотов — дом.»…

Власик. Точно. Это был Власик.

Сергей листал блокнот, запоминая имена. Поскрёбышев — это секретарь, кажется. Личный секретарь Сталина. Молотов — нарком иностранных дел? Или председатель Совнаркома? Что-то важное.

Голова шла кругом. Слишком много информации, слишком мало времени.

Он посмотрел на часы. 7:55. Через час с небольшим — машина. Потом — Красная площадь. Парад. Мавзолей.

Тысячи глаз. Десятки людей, которые знают Сталина лично. Любая ошибка — и конец.

Сергей опустился на диван, закрыл глаза.

Думай, Волков. Думай.

Завтрак принесла женщина — немолодая, полная, в белом фартуке. Поставила поднос на стол, молча поклонилась и вышла. Сергей не успел ничего сказать.

На подносе: чай в стакане с подстаканником, хлеб, масло, варёные яйца, какая-то каша. Просто, без изысков. Он ожидал чего-то другого — икры, может быть, или чего-то ещё «вождистского». Но нет, обычный завтрак. Нормально. По-человечески.

Есть не хотелось. Желудок сжимался от напряжения. Но Сергей заставил себя — откусил хлеба, проглотил яйцо. Тело требовало топлива, неважно, что творилось в голове.

Чай был горячим, крепким, с лёгкой горечью. Он пил мелкими глотками, глядя в окно. Солнце поднималось выше, тени укорачивались. Красивое утро. Первомай.

Он попытался вспомнить, что знал о первомайских парадах. Демонстрации, колонны, транспаранты. Военная техника на Красной площади. Вожди на трибуне Мавзолея, машут руками.

Сколько он должен стоять? Час? Два? Весь день?

Что он должен говорить? Речь? Есть ли у него речь?

Сергей начал рыться в бумагах на столе. Папки, документы, докладные записки. Ничего похожего на речь.

Может, речь не нужна? Может, он просто стоит и машет?

Он не знал. Не знал, не знал, не знал.

Паника поднималась волной — горячей, удушающей. Сергей сжал край стола, костяшки побелели.

Стоп. Дыши. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Ты справлялся с худшим. Ты лежал под миномётным обстрелом и не сдох. Ты вытаскивал раненых под огнём. Ты выживал, когда другие умирали.

Это — просто ещё один бой. Другой, непривычный, но бой.

Цель: дожить до вечера.

Тактика: молчать, кивать, наблюдать. Минимум слов, максимум внимания.

Сталин, насколько Сергей помнил, был немногословен. Говорил медленно, с паузами. Слушал больше, чем говорил. Это хорошо. Это можно использовать.

Он допил чай, встал. Нужно одеться. Нельзя же идти на парад в исподнем.

Только сейчас он заметил, что на нём — нательная рубаха, серая, застиранная. И штаны, похожие на кальсоны. Ночная одежда.

Где гардероб? Где вещи?

Он огляделся. В углу комнаты — дверь, которую он раньше не заметил. Открыл — небольшая комната, шкафы вдоль стен. Одежда.

Сергей выдохнул с облегчением.

Одежда была непривычной. Он привык к камуфляжу, к берцам, к разгрузкам. А тут — кители, френчи, сапоги.

Он выбрал то, что показалось наиболее «парадным»: серый френч, тёмные брюки, сапоги до колена. Оделся, глядя в зеркало. Руки слушались плохо — пуговицы были мелкими, петли тугими.

Результат выглядел… нормально? Он не знал, как должен выглядеть Сталин на параде. В кино он видел его в белом кителе, но это вроде было позже, во время войны. А сейчас?

Ладно. Сойдёт. Если что — скажет, что так захотел. Он же вождь, в конце концов.

Он вернулся в кабинет. На столе лежала фуражка — он не заметил её раньше. Взял, надел. В зеркале отразился Сталин в военной форме, хмурый и собранный.

Похож. Очень похож.

Сергей попытался выпрямиться, расправить плечи. Тело было ниже, чем он привык — метр семьдесят, может, меньше. И тяжелее, плотнее. Центр тяжести другой.

Он прошёлся по комнате, привыкая к телу. Шаг короче, походка другая. Сталин вроде бы прихрамывал? Или нет? Он не помнил.

Стук в дверь.

— Товарищ Сталин, машина готова.

Голос Власика. Сергей посмотрел на часы — 8:50. Пора.

Он сделал глубокий вдох. Последний взгляд в зеркало. Сталин смотрел в ответ — напряжённый, готовый.

— Иду, — сказал Сергей.

Голос звучал почти нормально. Почти.

Он открыл дверь и вышел в коридор.

Коридор был длинным, деревянным, с ковровой дорожкой на полу. Стены — панели тёмного дерева, картины в рамах. Пахло воском и старым деревом.

Власик ждал у двери — вытянулся, руки по швам. Рядом — ещё двое в форме, тоже охрана.

— Доброе утро, товарищ Сталин, — повторил Власик.

Сергей кивнул, не отвечая. Молчание — его союзник.

Они пошли по коридору. Сергей старался идти уверенно, не оглядываясь. Он не знал, куда идти, но Власик шёл чуть впереди, показывая дорогу.

Лестница вниз. Холл — просторный, светлый, с высокими окнами. Входная дверь — массивная, дубовая.

На крыльце Сергей остановился. Перед домом — двор, посыпанный гравием. Машина — чёрная, длинная, похожая на старые лимузины из фильмов. Шофёр в форме держит открытую дверь.

Солнце било в глаза. Воздух был свежим, пах хвоей и весной. Птицы пели где-то в деревьях.

Красиво. Мирно. Странно — как будто и не было никакой войны, никакой Сирии, никакого госпиталя.

Сергей спустился по ступеням. Гравий хрустел под сапогами. Он сел в машину — на заднее сиденье, обитое кожей. Власик сел рядом, охранники — в другую машину, стоявшую позади.

Дверь закрылась. Мотор заурчал. Машина тронулась.

Сергей смотрел в окно. Лес, забор, ворота. Потом — дорога, деревья по обочинам. Потом — дома, деревянные, одноэтажные. Люди на улицах — в праздничной одежде, с флагами, с транспарантами.

Первомай. Праздник трудящихся.

Машина ехала быстро, почти не останавливаясь. Люди на обочинах махали руками, кричали что-то. Сергей не слышал — стёкла были толстыми, звуки не проникали.

Он откинулся на спинку сиденья. Сердце колотилось, но уже не так бешено. Первый этап пройден. Он вышел из дома, сел в машину, не вызвал подозрений.

Теперь — парад. Несколько часов на трибуне. Рядом с людьми, которые знают Сталина всю жизнь.

Он справится. Должен справиться.

Власик молчал, глядя вперёд. Сергей был благодарен за молчание.

Москва приближалась.

Город был другим. Совсем другим.

Сергей знал Москву — бывал несколько раз, проездом. Небоскребы, пробки, реклама, толпы. Современный мегаполис, шумный и суетливый.

Эта Москва была другой. Ниже, тише, просторнее. Дома — в основном старые, дореволюционные, с лепниной и колоннами. Новые здания — массивные, угловатые, в стиле, который он смутно помнил как «конструктивизм». Машин мало, больше — трамваи, телеги, пешеходы.

И люди. Много людей. В праздничной одежде, с красными флагами, с портретами. Колонны, уходящие вдаль. Музыка откуда-то — духовой оркестр, марши.

Машина свернула на широкую улицу. Сергей узнал — Тверская? Или как она тогда называлась? Горького, кажется.

Люди расступались перед машиной, махали руками. Кто-то кричал: «Да здравствует товарищ Сталин!» Сергей видел лица — радостные, возбуждённые, искренние.

Они не знают, подумал он. Не знают, что через пять лет — война. Что многие из них погибнут. Но они строят страну, которая эту войну выиграет. И он теперь — часть этого.

Машина остановилась. За окном — Красная площадь. Кремлёвская стена, красная, зубчатая. Мавзолей — приземистый, гранитный, с надписью «ЛЕНИН». Трибуны по бокам, заполненные людьми.

Власик повернулся:

— Приехали, товарищ Сталин.

Сергей кивнул. Горло пересохло.

Дверь открылась. Солнечный свет, шум толпы, музыка. Он вышел из машины.

Тысячи глаз повернулись к нему.

Подъём на трибуну был коротким — несколько ступеней, — но Сергею показалось, что он идёт целую вечность.