Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман

Вокруг — люди в форме, в костюмах, в военных мундирах. Лица знакомые и незнакомые. Кто-то кивал, кто-то говорил «Доброе утро, товарищ Сталин», кто-то просто смотрел.

Он кивал в ответ, не говоря ни слова. Шёл вперёд, к центру трибуны. Там было его место — он понял это интуитивно, по тому, как расступались люди.

Рядом встал кто-то — невысокий, в очках, с круглым лицом. Молотов? Похож на фотографии.

— Хорошая погода, Коба, — сказал человек в очках. — Повезло.

Коба. Сталина звали Коба. Партийная кличка, он вспомнил.

— Да, — сказал Сергей. — Повезло.

Голос звучал нормально. Почти нормально.

С другой стороны встал ещё кто-то — высокий, грузный, с маршальскими звёздами. Ворошилов? Будённый? Сергей не мог различить.

— Начинаем через пять минут, — сказал маршал. — Техника готова, войска на позициях.

Сергей кивнул.

Перед ним — Красная площадь. Огромная, заполненная людьми. Колонны демонстрантов, флаги, транспаранты. Портреты — Ленина, Сталина, ещё кого-то. Музыка гремела, отражаясь от стен.

Он стоял на трибуне Мавзолея, над телом Ленина, и смотрел на страну, которой предстояло пройти через ад — и выстоять.

Если он не напортачит.

Сергей поднял руку и помахал толпе.

Толпа взревела.

Глава 3

Первомай

Парад длился вечность.

Или два часа. Или три. Сергей потерял счёт времени где-то между танками и физкультурниками.

Солнце поднималось выше, припекало непокрытую голову — фуражку он снял почти сразу, положил на парапет. Жарко. Душно. Тело Сталина, оказывается, плохо переносило жару. Или это он сам — от напряжения, от постоянного ожидания провала.

Техника шла колоннами — тяжёлые машины, угловатые, незнакомые. Танки с клёпаными башнями, броневики, тягачи с пушками. Сергей смотрел и пытался вспомнить: что из этого дойдёт до Берлина? БТ-7 — кажется, их хвалили за скорость. Т-26 — этих было много, рабочие лошадки. А вот эти, тяжёлые, с короткими стволами — Т-28? Трёхбашенные, красивые, но броня картонная.

Пять лет до войны. Пять лет, чтобы перевооружить армию, подготовить командиров, построить укрепления. Если знать, что будет — можно успеть. Вопрос — как это знание использовать.

Рядом стоял Молотов — или тот, кого Сергей принял за Молотова. Невысокий, плотный, с квадратным лицом и усиками. Время от времени наклонялся к уху:

— Смотри, Коба, новые БТ-7. Ворошилов в восторге.

Сергей кивал. Не говорил ничего. Кивок — универсальный ответ. Кивок ничего не значит и означает всё сразу.

С другой стороны — маршал. Тот самый, с усами и звёздами. Ворошилов. Нарком обороны. Сергей вспомнил: его потом критиковали за финскую войну. Но сейчас, в тридцать шестом, он — один из главных военных. Надо присмотреться, понять, что за человек.

Ворошилов что-то говорил — про армию, про мощь, про готовность. Сергей кивал. Слушал внимательно, запоминал интонации, манеру. Разведка. Сбор информации.

Демонстранты шли волнами — колонна за колонной, завод за заводом. Красные флаги, транспаранты, портреты. «Да здравствует товарищ Сталин!», «Спасибо партии за счастливое детство!», «Пятилетку — в четыре года!»

Лица — тысячи лиц. Радостные, возбуждённые, гордые. Люди махали руками, кричали, тянули шеи, чтобы увидеть трибуну. Увидеть его.

Сергей смотрел на эти лица и думал: они верят. По-настоящему верят. Не из-под палки, не за зарплату — верят в страну, в будущее, в то, что строят что-то великое.

В его времени так уже не верили. В его времени всё было сложнее, циничнее, мельче. А тут — чистая, незамутнённая вера. Наивная? Может быть. Но настоящая.

Он поднимал руку, махал в ответ. И странное дело — это уже не казалось механическим. Эти люди пришли сюда ради него. Ради Сталина. Человека, который вытащил страну из разрухи, построил заводы, создал армию.

Что бы ни писали потом в учебниках — сейчас, в тридцать шестом, это работало. Страна росла, крепла, набирала силу.

И он теперь — во главе всего этого.

— Коба, ты в порядке?

Голос Молотова — обеспокоенный, тихий. Сергей повернул голову.

— Жарко, — сказал он. — Душно.

— Может, воды?

— Не надо. Скоро закончится.

Молотов кивнул, но Сергей заметил — он бросил взгляд на Ворошилова. Короткий, быстрый.

Они что-то заметили. Что-то было не так.

Сергей выпрямился, расправил плечи. Смотреть вперёд, на площадь. Не показывать слабости.

Сталин не показывает слабости. Сталин — это сила. Сталин — это воля.

Парад продолжался.

К полудню Сергей начал различать лица в толпе. Молодые парни в будёновках — курсанты, будущие командиры. Девушки в белых блузках — спортсменки, работницы. Дети на плечах у отцов, с флажками в руках.

Многие из этих парней пойдут в бой. Кто-то погибнет в первые недели, кто-то дойдёт до Победы. А кто-то — если он, Сергей, сможет что-то изменить — выживет там, где в его истории погиб.

Это была странная мысль. Не «миллионы жертв репрессий», как писали в интернете. А конкретные лица, конкретные судьбы. Этот парень — он может стать генералом, если получит правильную подготовку. Эта девушка — врачом в полевом госпитале. Этот мальчик на плечах отца — может, он полетит в космос, если доживёт.

Сергей был солдатом. Он знал цену жизни и цену приказа. Знал, что иногда приходится жертвовать немногими ради многих. Что командир, который не может принять тяжёлое решение — плохой командир.

Сталин принимал тяжёлые решения. За это его ненавидели одни и уважали другие.

Сергей пока не знал, что он сам об этом думает. Но он точно знал одно: если уж он оказался здесь, в этом теле, в этом времени — он должен сделать всё, чтобы страна выстояла в войне. Чтобы победила. Чтобы потери были меньше.

А для этого нужно понять систему. Понять людей вокруг. Понять, как работает власть.

И не спалиться в процессе.

Один раз он всё-таки ошибся.

Кто-то — невысокий, лысоватый, в штатском костюме — подошёл сбоку, наклонился:

— Иосиф Виссарионович, Серго просил передать: вопрос по Харьковскому заводу решён положительно.

Сергей кивнул:

— Хорошо. Передай Серго — молодец.

Он хотел добавить имя, но понял, что не помнит его. Как зовут этого человека?

Пауза. Лысоватый смотрел выжидающе.

— Лазарь, — добавил Сергей, рискнув.

Лицо человека не изменилось. Кивнул, отошёл.

Сергей выдохнул. Угадал? Или нет? Каганович — это Лазарь, кажется. Лазарь Моисеевич. Один из ближайших. Если ошибся — будут проблемы.

Он проводил лысоватого взглядом. Тот затерялся среди людей на трибуне, ничем не выдав недовольства или удивления.

Может, пронесло. А может, нет. В этом мире ошибки не прощают.

Парад закончился около двух часов дня.

Площадь опустела. Члены Политбюро спускались с трибуны, переговариваясь. Сергей шёл молча, прислушиваясь к разговорам.

— … Ворошилов обещал новые танки к осени…

— … Харьков выходит на плановые показатели…

— … с японцами на границе опять неспокойно…

Информация. Крупицы информации. Он запоминал всё, складывал в голове, пытаясь выстроить картину.

У машин Молотов обернулся:

— В Кремль, Коба? Обед в Грановитой.

Обед. Несколько часов с этими людьми. Разговоры, тосты, обсуждения. Опасно. Слишком много шансов ошибиться.

Но и отказываться опасно. Нарушение привычек. Вопросы.

— Голова разболелась, — сказал Сергей. — Поеду на дачу. Отлежусь.

Молотов нахмурился:

— Товарищи ждут.

— Товарищи подождут. Вечером созвонимся.

Он сел в машину, не дожидаясь ответа. Власик скользнул следом. Дверь захлопнулась.

— На дачу, — сказал Сергей.

Машина тронулась.

Он откинулся на спинку и закрыл глаза. Первый день. Первый бой. Он выжил.

Но это только начало. Впереди — месяцы, годы. Впереди — решения, от которых зависит судьба страны.

Он открыл глаза, посмотрел на проплывающую за окном Москву. Тридцать шестой год. До больших потрясений — меньше года. А сделать нужно столько, что голова шла кругом.