Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна

И глаза.

Николай II за всю свою жизнь видел тысячи глаз: покорных, льстивых, испуганных, фанатичных, безумных. Но таких он не видел никогда. Круглые, навыкате, налитые дурной, воспаленной кровью, они горели такой первобытной, сокрушительной яростью и такой беспредельной мукой, что у государя перехватило дыхание.

Это был взгляд зверя, которого заживо свежевали, а потом швырнули в ледяную яму. Великан не понимал, где он. Он не видел золотых риз духовенства, не видел серых шинелей гвардейцев. Он все еще был где-то там.

…В памяти его еще не остыл тот крошечный, удушливый покой Зимнего дома у Зимней канавки. Январь, двадцать восьмое число. Год одна тысяча семьсот двадцать пятый от Рождества Христова. Тьма за окнами. Запах собственной гниющей мочи, вонь пропотевших тюфяков, уксуса и камфоры, которой лекари-немцы растирали его остывающие ноги. Адская, разрывающая пах боль — будто в нутро залили расплавленный свинец. И лица. Лица вокруг постели!

Катенька… Его Марта, чухонская девка, которую он из грязи поднял, короной венчал, душой к ней прикипел! Стояла у изголовья, плакала в шелковый платочек, а в глазах — холодная, расчетливая бабья мысль: с кем теперь стаковаться? С Данилычем? С Сенатом? Ведь знала, шельма, знала, что Виллима Монса он ей не простил! Не простил, хоть и голову любовнику отрубил, и в спирту ее на стол ей ставил… Предала. Все предали.

Данилыч, вор бесстыжий, князь светлейший — стоял в ногах, крестился истово, а сам ждал, когда дыхание оборвется, чтобы залезть в сундуки и казну растащить. Дочки… Аннушка, Лизанька, Наташа… Плачут… Сенаторы, что глядели как псы из подворотни: «Сдохни скорее, тиран, дай пожить по-старому, дай поспать в тепле!»

И грифель… Тот проклятый грифель, выпавший из онемевших пальцев на мятую простыню, и обрывок бумаги с двумя недописанными словами: «Отдайте все…» Кому отдать? Некому отдать! Россия — корабль в шторме, и руль брошен!

Он помнил, как ледяная вода хлынула в горло. Как оборвалась нить. Как он провалился в кромешную, вымороженную пустоту ада…

И вдруг — удар!

Воздух!

Не вонь тлена и лампадного масла, а свирепый, колючий, чистый балтийский мороз!

Великан выгнулся дугой и издал страшный, гортанный рев. Звук этот был так мощен, что на колокольне Петропавловки шарахнулись с карнизов голуби.

— А-а-а-а-х-х-х-р-р-р-а-а-а!..

Он рванулся всем телом и встал во весь свой чудовищный рост.

Два метра и четыре сантиметра. На фоне невысокого, ладного Николая II и даже рослых кавалергардов он казался ожившей гранитной колонной. Мокрая холщовая рубаха облепила жилистое тело, на широкой, поросшей жестким волосом груди белели старые рубцы от карбункулов и боевой шрам. От его разгоряченной, горящей лихорадочным жаром плоти на тридцатиградусном морозе валил густой белесый пар, словно от раскаленной чугунной пушки, вытащенной из горна.

Судорога снова дернула его щеку. Он сплюнул под ноги сгусток черной запекшейся крови — память лопнувших в агонии сосудов, шумно, по-бычьи втянул носом морозный воздух и обвел взглядом застывших людей.

Взгляд его упал на Николая II.

…Царь стоял не шевелясь. Ноги приросли к помосту. Он смотрел на это лицо — лицо с портретов Натье, Зубова, Растрелли, лицо, смотревшее на него со стен кабинетов, присутственных мест, монет и медалей с самого детства. Только на холстах оно было парадным, победоносным, царственным.

А здесь стоял живой мертвец. Страшный, нечеловечески мощный, с безумным взором строителя, у которого только что сгорел дом.

— Кто… кто вы? — пересохшими, не слушающимися губами выдавил Николай Александрович. Голос прозвучал тонко, жалобно, потерянно.

Пришелец наклонился к нему. От великана пахло речной гнилью, уксусом, старой кровью и живым, яростным человеческим потом. Глаза исполина сузились. В них промелькнуло не просто узнавание — в них сверкнуло такое беспредельное, уничтожающее презрение, от которого воздух между ними словно оледенел. Он оглядел серую офицерскую шинель Николая, его аккуратную бородку, мягкое, бабье, виноватое выражение в глазах, надушенную свиту за его спиной.

— Кто я?!! — голос гиганта ударил как выстрел осадной мортиры. Хриплый, прокуренный кнастером, с раскатистым, архаичным говором, от которого заломило в ушах. — Ты у меня спрашиваешь, щенок? Не узнал отца своего, шельма?!!

Николай качнулся назад, словно получил кулаком в челюсть.

Позади раздался глухой стук — императрица Александра Федоровна покачнулась и рухнула в обморок на руки флигель-адъютантов. Боцман Деревенько упал на колени прямо в ледяную крошку, закрывая собой плачущего от ужаса цесаревича Алексея, и стал размашисто, истово креститься дрожащей пятерней:

— Свят, свят, свят… Господи, отжени нечистого! Антихрист из бездны вышел!..

Строй преображенцев поплыл. Солдаты — георгиевские кавалеры, державшие немецкие атаки под Варшавой — пятились, наступая друг другу на валенки. Молодой подпоручик у края помоста выронил обнаженную шашку; клинок жалобно, тонко звякнул о лед.

А великан уже забыл про них.

Он резко повернулся кругом — босые ступни даже не чувствовали смертельного холода невского наста — и задрал голову.

…Он увидел реку. Широкую, закованную в белый панцирь Неву. Увидел силуэт крепости на Заячьем острове — ее каменные бастионы стояли именно там, где он лично вбивал колья в сырую болотную жижу! Увидел острую, слепящую на зимнем солнце иглу Петропавловки.

Но на этом берегу…

Вместо его скромного, голландского манира Зимнего домика у канавки вздымалась циклопическая, подавляющая громада Зимнего дворца — тяжелого, трехэтажного, с бесчисленными колоннами, лепниной, золочеными гербами и статуями на карнизах. Это был не его скромный Санкт-Питербурх. Это был чудовищный, надменный, разросшийся до невероятия Рим.

Петр поднял к свинцовому низкому небу огромные кулаки, похожие на дубовые корневища, и захохотал.

Хохот был страшный — лающий, хриплый, полный нечеловеческой муки и безумного торжества. Он заглушил перезвон колоколов и плач женщин.

— Жив… — прорычал исполин, и слезы — злые, жгучие — брызнули из его глаз, мгновенно замерзая на щеках. — Жив, блядины дети! Не сгноили! Рано радовались, псы сенатские! Рано Катька плакала!..

Он опустил кулаки, тяжело перевел дыхание и пошел прямо к гранитной набережной, рассекая морозный воздух широкими, стремительными шагами.

Никто не посмел встать у него на пути. Шеренги гвардейцев расступались сами собой, вжимаясь в ледяные торосы, а офицеры застывали с поднятыми салютом клинками, боясь даже моргнуть.

Часть II. Портрет и оригинал

Он шел по снегу, словно не замечая холода и оставляя на белом насте совершенно неуместные здесь следы босых ног.

Тело его пылало. Лихорадка, не отпустившая в могилу, теперь жгла внутренности яростным, слепым огнем. Боль внизу живота, мучившая его последние три года, никуда не ушла, но словно отодвинулась на задний план, притупленная колоссальным, оглушающим притоком ярости. Он был как раненый медведь, которого подняли из берлоги картечью: боли нет, есть только жажда крушить и рвать.

Сзади, на расстоянии добрых двадцати саженей, двигалась растерянная, смятенная толпа. Никто не решался подойти ближе, но и отстать не смели.

Шел Николай II — с белым, как полотно, лицом, с расстегнутым воротом шинели, которого поддерживал под руку престарелый граф Фредерикс. Шли великие князья, переглядываясь с немым ужасом; бежали жандармские ротмистры, не зная, кого арестовывать и кому подчиняться; бежали репортеры столичных газет, побросав тяжелые деревянные треноги своих аппаратов.

Петр взлетел по гранитному Иорданскому спуску, не сбавляя шага.

Его растрескавшиеся ступни осязали камень. Знакомый камень! Гранит! Он сам подписывал указы возить его со всей округи, брать пошлину диким камнем с каждого воза, с каждого струга, входящего в устье! Но лестница… лестница была чужая, широкая, роскошная, бабская.