Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна

У массивных дверей Малахитового подъезда швейцары в золотом шитье и треуголках с павлиньими перьями стояли навытяжку. При виде босого, двухметрового великана с перекошенной от тика рожей и налитыми кровью глазами их колени подогнулись. Один рухнул на колени прямо в сугроб, второй, заикаясь, попытался толкнуть тяжелую дубовую створу:

— Ва-ва-ваше…

Петр не стал ждать. Он ударил плечом в массивную дубовую створу.

Кованые петли взвизгнули, медь замка хрустнула, и тяжелая дверь с грохотом распахнулась внутрь, ударившись о стену так, что с лепного карниза посыпалась белая гипсовая пыль.

Петр перешагнул через порог, даже не глянув на распростертых у входа слуг.

В лицо ему пахнуло густым, удушливым теплом. Это был не живой жар русской печи, пахнущий березовыми поленьями и смолой, и не сухое тепло голландских изразцов, к которому он привык в своем скромном домике. Воздух здесь был тяжелый, калориферный, пересушенный железными трубами, скрытыми в стенах. Пахло сладким дамским мускусом, явно недешевым табаком, какого точно не курили моряки, лампадным воском и тем особым, безошибочно узнаваемым духом чиновничьего уюта — лощеной бумагой, сургучом и вековым покоем, — от которого у Петра всегда начинали чесаться кулаки.

Он шел по парадной анфиладе, оставляя на зеркальном наборном паркете из розового дерева и палисандра грязные, тающие следы босых ног.

Дворец замер. Время словно загустело в этих громадных, залитых электрическим светом залах. Лакеи в белых чулках и пудреных париках вжимались спинами в позолоту панелей, боясь перевести дыхание; фрейлины в шелках, высыпавшие было из боковых гостиных на шум, сдавленно вскрикивали, зажимали рты надушенными батистовыми платками и сползали по мраморным балюстрадам в глубокие обмороки.

Никто не смел преградить ему путь. Ни один кавалергард из караула не поднял палаша. Напротив них шел не просто человек великанского роста — на них надвигалась сама русская история, выломившаяся из-под могильного камня, свирепая, ободранная, дышащая потусторонним холодом и не знающая пощады.

Петр влетел в Военную галерею.

Здесь он вдруг замедлил свой стремительный шаг. Огромные глаза его жадно, хищно забегали по стенам.

Портреты. Генералы в зеленых, расшитых мундирах смотрели на него из золоченых рам. Петр задрал голову, вглядываясь в незнакомые, строгие лица. Бакенбарды, гусарские ментики, Георгиевские кресты на лентах, тяжелые взгляды… Фамилии на золотых дощечках мелькали перед глазами, как пушечные ядра: Волконский, Багратион, Барклай де Толли, Ермолов, Платов… Какие битвы выиграли… И годы. Даты сражений.

Он уже понял, где находится. Вернее, когда. Только точного года от Рождества Христова еще не знал.

— Иноземцы… и свои… — прохрипел Петр, и пальцы его правой руки судорожно сжались, словно нащупывая привычную рукоять трости. — Воевали, стало быть. Крепко воевали. Баталии великие… Гляди-ко, и шведа, и француза били, шельмы…

Он повернулся вокруг своей оси, забыв на мгновение о боли, раздиравшей его нутро. Чутье великого полководца сразу распознало дух триумфа, застывший в этой галерее. Эти люди стояли насмерть. За спиной у них была империя. Его империя.

Но стоило ему сделать еще десяток шагов и войти в малую ротонду, как шаг его снова оборвался.

Прямо перед ним, в нише, озаренной матовыми стеклянными шарами электрических светильников, висело огромное полотно.

Петр подошел вплотную. Глаза его сузились, превратившись в две черные колючие щели. Судорожный тик с новой силой дернул правую щеку, скривив рот в страшную, обнажающую зубы усмешку.

На холсте был изображен он сам.

Но какой! Горностаевая мантия ниспадала с широких плеч безупречными, царственными складками. Стальные латы сияли парадным лаком, сквозь который не пробилась бы ни единая пылинка. Через плечо горела лазурью Андреевская лента. Рука — белая, холеная, с пальцами вельможи, никогда не державшего топора и смоляного каната — небрежно покоилась на резном штурвале. А лицо… Лицо на портрете было гладким, благообразным, с благородной римской горбинкой и спокойным, полубожественным взором «Отца Отечества». Ни единой оспенной рытвины на щеках. Ни следа желтушной печеночной мути под глазами. Ни перекошенного от ярости рта, ни сбитых о пушечные лафеты ногтей, ни следов бессонных ночей в походах.

Живой Петр поднял свою руку.

Пятерня с въевшейся под кожу окалиной, с черными полумесяцами грязи под ногтями, со старыми белыми рубцами от разорвавшейся при Нарве мортиры легла прямо на лакированную грудь нарисованного монарха.

Пальцы живого титана дрожали.

— Налгали… — выдохнул он. Голос его, низкий и сорванный, со свистом прокатился под сводами ротонды. — Все налгали, сучьи дети… Идола из меня сотворили! Куклу намалевали для глупых баб да поповского умиления!

Он резко обернулся к застывшей в дверях толпе.

Там, в пяти шагах, сжимая в онемевших руках офицерскую фуражку, стоял Николай II. За его спиной жались великие князья, министры с отвисшими челюстями и командиры полков, бледные, словно приговоренные к расстрелу.

— Ты! — Петр ткнул в Николая тяжелым, мозолистым пальцем. — Крови моей отпрыск али чужой выродок? Отвечай, не мнись, яко девка на исповеди! Какого колена государь?!!

Николай Александрович сглотнул ком, вставший поперек горла. Колени его мелко дрожали, но он заставил себя выпрямиться. Весь вековой этикет дома Романовых, все воспитание, вся выдержка самодержца великой державы трещали по швам перед этой бешеной, первобытной мощью.

— Я… Николай Второй, Ваше Величество… — прошептал царь, и голос его сорвался. Он прокашлялся и попробовал тверже: — Из дома Романовых. Праправнук Павла Петровича… вашего правнука…

— Павел? Какой еще Павел?!! — рявкнул Петр, делая шаг вперед. Николай невольно отступил, упершись спиной в массивный дверной косяк. — От Аннушки? От Лизаветы? Где мужское семя мое? Где Петруша, Алексеев сынок?!!

При упоминании Алексея лицо Петра на мгновение исказилось такой дикой, нечеловеческой болью, что стоявшие в свите генералы зажмурились. Память о мертвом сыне, о каземате, о страшной пыточной ночи 1718 года ударила его в самое сердце, заставив исполина покачнуться.

Но он тут же тряхнул мокрой смоляной гривой, отгоняя наваждение. В глазах снова вспыхнула ярость — глухая, подозрительная, безжалостная.

— Молчишь? — Петр навис над своим венценосным потомком, обдавая его запахом балтийского ветра, речной тины и лихорадочного пота. — Знаю… Вижу, как род берегли! Предали… Все предали, сукины дети! Катька с вором Данилычем уже делили порфиру у моего одра! Я еще хрипел, я еще дух не испустил, а они уже перемигивались над постелью моей! Думали — все? Сдох царь-плотник, кончилась каторга, можно снова по палатам спать да животы отращивать?!!

Он схватил Николая за плечи. Пальцы великана впились в сукно полковничьей шинели сквозь вату эполет с такой силой, что швы затрещали. Николай побелел как мел, но взгляда не отвел. В серых глазах последнего царя застыла покорность судьбе — та самая роковая, мученическая покорность, которую Петр презирал больше всего на свете.

— Какой год ныне?!! — проревел гигант прямо в лицо Николаю. — Говори! Какой год от Рождества Христова?!!

— Тысяча… девятьсот пятнадцатый, — с трудом разжимая онемевшие челюсти, выговорил Николай.

Петр замер.

Его руки медленно разжались. Пальцы соскользнули с шинели потомка.

— Каков?.. — переспросил исполин, и в голосе его впервые прорезалась не ярость, а глухое, леденящее недоумение. — Девятьсот… пятнадцатый? Почитай… двести лет?..

Он отступил на шаг. Еще на шаг. Посмотрел на свои ладони — грубые, живые, мозолистые. Ощупал мокрую холщовую рубаху на впалой груди.

— Двести лет… — пробормотал он себе под нос на чистейшем голландском: — God verdomme… Twee eeuwen…