Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

А вот следующую неделю я провел в запое, не в силах даже взглянуть на верстак. Блеск золота вызывал физическую тошноту. В зеркале я видел фальшивомонетчика высшей пробы. Создать копию — значит украсть чужую душу, не вложив своей. В ту ночь, сидя в мастерской, я дал себе зарок. Каждое следующее изделие будет шагом в неизвестность, уникальным прототипом. Иначе вся эта игра не стоит свеч.

Саламандра, венчающая мою трость, обожгла ладонь, возвращая сознание в 1809 год, в кабинет на Невском проспекте. Напротив, затаив дыхание, ждал приговора несчастный проситель.

— Исполнить вашу просьбу, сударь, мне не под силу, — голос прозвучал, пожалуй, жестче, чем следовало.

Лицо старика посерело, уголки губ дрогнули и поползли вниз.

— Копии — удел ремесленников, — продолжил я, машинально поглаживая голову саламандры. — Мои принципы исключают создание дубликатов. Повторять уже созданное, пусть и великими мастерами прошлого — значит расписаться в собственном творческом бессилии. А та фибула, работа над которой открыла мне двери в высший свет, заслуживает уважения, а не копии.

Свет в глазах гостя погас окончательно. Плечи его поникли, он словно уменьшился в размерах.

— Тем не менее. Я обещаю помочь. Мы пойдем иным путем. Вместо подделки мы вернем вам оригинал.

Старик встрепенулся, дернувшись.

— Помилуйте… но как? — прошелестел он. — Князь Юсупов… это же глыба! Он и слушать не станет…

— Оставьте Юсупова мне, — перебил я. План, мелькавший на периферии сознания, обрастал мясом и деталями. — У каждого коллекционера, будь он хоть трижды князь, есть ахиллесова пята. Ненасытная жажда обладания уникумом. Я предложу ему сделку. Создам вещь такой силы и красоты, что ваша фибула на ее фоне покажется ему ярмарочной безделушкой. Он сам захочет обмена.

— Но… Ваше сиятельство… — гость окончательно растерялся. — Цена такой работы… Мне и трех жизней не хватит, чтобы расплатиться с вами!

— Переговоры с князем я беру на себя, — усмешка сама собой коснулась губ. — После фурора на Гатчинском балу моя фамилия служит лучшим пропуском во многие гостиные Петербурга. Что же касается оплаты…

Я подался вперед.

— Считайте, что у меня перед вами долг чести. Именно ваша семейная реликвия стала первым звеном моего успеха здесь. Поэтому работу я выполню бесплатно. Ваша забота — лишь покрыть расходы на материалы: золото, камни, расходники. Ни монетой больше. Примите это как мою благодарность за тот шанс, который подарила мне судьба.

По морщинистым щекам старика медленно поползли слезы, прокладывая влажные дорожки в седой щетине. Он пытался что-то сказать, возразить или поблагодарить, но горло перехватило спазмом.

— Договорились? — уточнил я чувствуя неловкость от растрогавшегося просителя.

Он судорожно и часто закивал, прижимая руки к груди.

— В таком случае, ступайте с миром и ждите вестей. Процесс небыстрый. Но даю вам слово мастера: реликвия вернется в семью.

Когда за гостем закрылась дверь, я остался один. Окрыленный старик ушел, унося в сердце хрупкую надежду.

Мне нужно спроектировать идеальную наживку для искушенного хищника. Нечто такое, что заставит пресыщенного эстета Юсупова забыть обо всем на свете.

Утро началось с жесткого антикризисного менеджмента. Забаррикадировавшись в кабинете и рявкнув, чтобы не смели беспокоить, я окинул взглядом поле битвы. Инструменты, справочники, обрывки расчетов, черновые наброски — все смешалось в кучу, формируя наглядную карту моих текущих проблем. Пять направлений. Если не структурировать этот хаос прямо сейчас, не выстроить жесткую иерархию задач, лавина обязательств попросту похоронит меня под своими обломками.

Первой под руку попала стопка с пометкой «Срочно». Проект «Поэзия в металле» — мой ответ Вяземскому. Идея, зафиксированная в набросках, выглядела чертовски привлекательно: изящно, глубоко, с двойным дном. Однако реализация требовала ювелирной точности и серии экспериментов, на которые катастрофически не хватало времени. До следующего салона у Волконской оставалась, дай Бог, пара недель. Отложить? Исключено. На кону стоит моя репутация, которая здесь ценится дороже золота.

Вердикт: В работу. Фоновый режим, без штурмовщины.

Вторая папка таила в себе самую серьезную угрозу. «Тверские регалии». Официально — свадебный дар любящего брата. На деле — политическая взятка Великой княжне Екатерине Павловне. Перебирая эскизы диадем, парюр и даже стилизованного скипетра, я чувствовал себя сапером, а не художником. Мне предстояло создать символы власти, камуфлирующие горечь почетной ссылки. Тончайшая грань: удовлетворить непомерное тщеславие самой амбициозной фурии империи, при этом, выполняя негласную волю государя, указать ей на ее место. Каждый камень и завиток здесь обязан работать на смысловую двойственность. Ошибка в расчетах грозила нажить смертельного врага в Твери или вызвать холодное неудовольствие в Петербурге.

Пометка на папке: «Думать. Ждать концепции. Риск критический».

Третья стопка грела душу. «Древо Жизни». Мой золотой билет в дворянское сословие, прямой заказ вдовствующей императрицы. Механическое дерево с плодами-портретами — этот проект обещал стать моим magnum opus, вершиной мастерства, объединяющей инженерию XXI века и эстетику XIX. Самый сложный, дорогой и ресурсоемкий марафон, требующий мобилизации всех сил мастерской. Начинать нужно немедленно, однако спешка здесь смерти подобна. Я бережно отложил чертежи в сторону. Это игра вдолгую.

Четвертый пункт пока еще не существовал не на бумаге. Фибула. Обещание, данное старику Оболенскому. Придется поставить совесть на паузу. Вернусь к этому вопросу, как только разгребу основные завалы.

И, наконец, Пасха. Финишная прямая. Где-то в недрах Лавры дожидался своего часа «Небесный Иерусалим». Мне выбили оплату, тем не менее, деньги меня интересовали меньше всего. Главная цель — пиар. Мне необходимо личное присутствие на церемонии вручения дара Государю. Увидеть реакцию Александра, убедиться, что весь двор узнает имя мастера. Такая реклама стоит любых денег.

Откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза. Картина прояснилась. Ситуация напоминала сеанс одновременной игры в шахматы на пяти досках.

Тактика проста: нанести удар там, где противник ждет меньше всего.

Взгляд упал на часы. Почти одиннадцать. В полдень аудиенция у Коленкура.

— Прошка! — позвал я ученика.

Мальчишка материализовался на пороге мгновенно, словно джинн.

— Футляр, что для французского посла. И вели закладывать карету.

Пока он гремел сапогами по лестнице, я извлек заказ Жозефины. Контрольный осмотр. Работа мастеров казалась безупречной. Те мелочи, что заставляли морщится моего внутреннего перфекциониста уже исправлены мной. Теперь заказ — абсолютный идеал.

Протерев оправу замшей до зеркального блеска, я щелкнул замком футляра.

Я был готов. Готов нанести свой маленький укол раздутому тщеславию Французской империи.

Через пятнадцать минут колеса жалобно скрипели, принимая на себя удары знаменитой петербургской распутицы, пока экипаж продирался сквозь серую хмарь города. За забрызганным грязью стеклом проплывали укутанные фигуры извозчиков и угрюмые фасады, напоминающие декорации к пьесе о вселенской тоске. На моих коленях покоился увесистый футляр.

Рядом, оккупировав добрую половину дивана, развалился граф Толстой. Навязавшись в попутчики вместо Вани, он, скрестив мощные руки на груди, всем своим видом излучал токсичное недовольство, словно мы ехали на эшафот.

— Паскудство, — пророкотал он, нарушая тишину. — Ехать на поклон к лягушатнику… После Тильзита это сродни визиту в дом к шулеру, который вчера пустил тебя по миру. Стыд, да и только.

Гвардейская гордость графа, уязвленная вынужденным миром с Бонапартом, кровоточила при каждом напоминании о французах.

— А кто сказал, что мы едем кланяться, Федор Иванович? — я аккуратно подбросил наживку, наблюдая за реакцией спутника. — Возможно, ситуация уже поменялась?