Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

В уголках его глаз затаилась ирония, призванная указать мне место оправдывающегося ремесленника. Что ж, не я первый начал. Опираясь на трость, я выдержал паузу, сдерживая себя от грубости. Надо быть хитрее, Толя.

— В вопросах качества спешка недопустима, ваша светлость, — ответил я, опуская футляр из красного дерева на край стола. — Относительно же сроков… благодарить стоит графа.

Саламандра на набалдашнике моей трости качнулась в сторону Толстого. Коленкур вынужденно перевел взгляд. Я мысленно хмыкнул — да-да, обрати все же внимание на целого графа, уважаемый посол.

— Его сиятельство любезно обеспечил моим мастерским круглосуточную охрану, — продолжил я с самой простодушной улыбкой, на которую был способен. — Нынче на улицах Петербурга неспокойно. Нападения, грабежи… Благодаря его стараниям мои люди работали в три смены, игнорируя внешнюю суету.

Удар достиг цели. Уверен он знал об истинной роли и Толстого и Воронцова, поэтому я точно не сдавал их. Напоминание о провальной атаке на гильоширную машину, прозвучало достаточно прозрачно. Лицо посла осталось каменным, однако в глазах что-то недовольное промелькнуло. Сигнал принят.

— Граф Толстой, — наконец удостоил он поклоном моего спутника. — Рад видеть вас в добром здравии. Ваша забота о русском искусстве похвальна.

— О государевом имуществе пекусь, — сухо отозвался Толстой, сохраняя неподвижность.

Щелкнул замок футляра. На ложе из черного бархата покоилось «Зеркало Судьбы». Ожидания Коленкура читались легко: он жаждал увидеть россыпь бриллиантов, блеск золота, достойный императорского двора. Вместо этого перед ним лежал аскетичный черный диск полированного обсидиана в строгой оправе.

— Оригинально, мэтр, — процедил он, и ирония стала почти осязаемой. — Похоже на траурное украшение. Не находите, что Ее Величество сочтет это… излишне скромным?

— Истинное величие само является источником света, ваша светлость. Блеск ему ни к чему.

Я подхватил заказ Жозефины и, развернувшись, двинулся к высокому окну. Шаги тонули в ворсе персидского ковра, превращая кабинет в театральные подмостки перед финальным монологом. Спину жгли два взгляда: цепкий, анализирующий — посла, и тяжелый, предвкушающий потеху — графа Толстого, уже учуявшего мою уверенность.

Остановившись в пятне бледного света, я картинно замер. Нужно было поймать угол. Скупое мартовское солнце неохотно цедило лучи сквозь безупречно вымытое стекло, но мне требовалось всего лишь одно прямое попадание фотонов. Я поднял обсидиан.

— Вы говорили о скромности, ваша светлость, — бросил я небрежно. — Суть вещей часто скрыта от беглого взора, открываясь лишь тому, кто умеет смотреть.

Поймав на черной глади камня узкий луч, я направил «зайчик» вглубь кабинета. На противоположной стене, обитой дорогим штофом с золотыми лилиями, расплылась бесформенная световая клякса.

За спиной — тишина. Слышно было только нетерпеливое постукивание пальцев Коленкура по столешнице. Для него это оставалось игрой света, детской забавой, бессмысленным бликом.

Я начал медленно поворачивать зеркало. Пальцы, помнящие каждую грань сложнейшего рельефа, искали то единственное положение, где физика переходит в разряд магии. Размытое пятно на стене дрогнуло, сжимаясь. Границы обрели резкость.

Внезапно на штофе, словно выжженный концентрированным светом, проступил четкий профиль. Наполеон Бонапарт в лавровом венке римского цезаря смотрел на своего посла. Изображение казалось живым, объемным и пульсирующим.

Из горла Коленкура вырвался сдавленный хрип — звук слишком человеческий для вышколенного дипломата, перекрывший в тишине любой крик.

Позабыв об этикете, француз рванул к стене. Мне даже не пришлось оборачиваться: его тень замерла рядом с сияющим профилем. Дрожащие пальцы посла потянулись к изображению, пытаясь нащупать несуществующий рельеф, проверить материю на прочность, убедиться в реальности наваждения.

Резко развернувшись, он встретился со мной взглядом. На лице — шок. Переводя взор с черного диска в моих руках на сияющий лик императора, его разум рационалиста и циника — буксовал, отказываясь принимать невозможное.

Толстой, изображавший статую, тоже подался вперед, приоткрыв рот. Ожидая увидеть искусную безделушку, он столкнулся с технологическим чудом. Впрочем, русский граф оправился быстрее француза. На его лице расплылось выражение мрачного, удовлетворения. Игнорируя световой профиль, он жадно пожирал глазами растерянную физиономию посла, наслаждаясь каждой секундой.

Настал момент для финального аккорда.

— У этого дара есть душа, ваша светлость, — мой голос в тишине прозвучал достаточно громко. — И она капризна. Образ Императора является не по приказу, исключительно при свете солнца.

Легкое движение кисти увело зеркало с линии луча. Профиль на стене погас.

— Я хотел, чтобы императрица Жозефина в дни сомнений, когда небо над Парижем затянуто тучами, помнила: солнце вернется. И вместе с ним она снова узрит лик супруга. Это своеобразный символ надежды, знак того, что Фортуна по-прежнему благоволит Императору.

Я замолчал. Аргументы исчерпаны.

Коленкур застыл посреди кабинета, и я буквально слышал, как шестеренки в его голове прокручиваются со скрипом. Он был удивлен, может быть даже раздавлен. Я вручил ему идеальный инструмент психологического влияния. Ведь это подарок, который будет постоянно напоминать суеверной Жозефине о ее зависимости от удачи мужа. При этом, Коленкур, как верный слуга, обязан передать его в Париж с величайшим восторгом, несмотря на личную неприязнь ко мне.

Из хозяина положения он превратился в элитного курьера. И прекрасно это осознавал.

Я отошел от окна.

Коленкур стоял посреди кабинета. Шок быстро уходил, иначе не был бы он послом. Исчезла барская снисходительность, его взгляд стал цепким и тяжелым. Так смотрят на равного и на угрозу. Хотя какая из меня угроза в масштабах его окружения?

Вернувшись к столу, он навис над столешницей. Светская маска вновь приросла к лицу, однако теперь ее черты заострились.

— Вы удивили меня, мэтр, — его голос звенел и был лишен иронии. — Признаю. Перед нами нечто большее, чем ювелирное искусство. Это… это — политика.

Взгляд скользнул по мне и уперся в графа, продолжавшего мрачно изучать метаморфозы француза.

— Граф, — кивнул Коленкур Толстому. — Благодарю, что составили компанию мэтру. Талант вашего протеже, несомненно, в надежных руках. Однако дальнейшая беседа коснется скучных нюансов: упаковка, курьерская почта, передача в Париж… Боюсь, эти сугубо технические детали лишь утомят человека вашего положения.

За безупречной вежливостью формулировок скрывался ультиматум.

Толстой напрягся, на скуле дернулся желвак. Оставлять меня наедине с этой французской лисой в его планы не входило. Он видел свою миссию предельно четко: быть моей тенью, гарантом неприкосновенности. И сейчас его, боевого офицера, вежливо выставляли за порог, словно лакея.

Граф уже набрал воздуха, чтобы ответить в привычной, не терпящей возражений манере, но я перехватил инициативу. Едва заметный жест — чуть приподнятая ладонь — остановил его.

Толстой, безусловно, прав: он — мой статус, мой силовой щит, моя осадная артиллерия. Однако гаубицы бесполезны там, где требуется скальпель. Вдруг цель француза — тонкая игра, требующая тишины?

Присутствие графа вынуждает посла держать круговую оборону, не снимая маски. Чтобы взломать его защиту, нужно убрать внешний раздражитель.

Риск? Безусловно. Оказаться один на один с мастером интриг опасно. Но чтобы понять истинные намерения Коленкура, я обязан продемонстрировать уверенность. Мой главный щит собственный интеллект, а не графская протекция. Инициативу следовало перехватить.

Толстой будто считал мои мысли. Секундное колебание, быстрый взгляд, мечущийся между мной и послом… и он подчинился. Доверие перевесило. Граф отвесил французу короткий, почти оскорбительный кивок.

Разворот на каблуках вышел резким. Тяжелая поступь затихла в приемной, но я знал, что далеко он не уйдет. Толстой займет позицию сразу за дверью, и стоит мне повысить голос или задержаться сверх меры, эта дубовая створка слетит с петель вместе с косяком.