Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

Кадр сменяется. Сырой Петербург. Вечная грызня с вельможами, попытки пробить лбом стену бюрократии. Дамоклов меч монаршего гнева, висящий на волоске. И несмываемое клеймо «выскочки», которое будет жечь кожу до конца дней, даже если получить дворянство.

Одно слово. Просто взять бокал — и уравнение решится. Переменные сойдутся в ответ.

Я поднял глаза. Коленкур стоял неподвижно, продолжая протягивать вино. В уголках его губ змеилась торжествующая улыбка победителя.

Глава 16

Было тихо настолько, что стало слышно, как в камине оседают прогоревшие поленья, а по карнизу за окном монотонно барабанит надоедливая мартовская капель. Взгляд уперся в протянутый бокал. В рубиновой глубине, отражая пляску свечей, плескалось вино — темная, насыщенная интригами субстанция.

Коленкур выжидал. На губах посла застыла снисходительная улыбка игрока, только что выложившего на сукно козырного туза. Уверенность в победе сквозила в каждом его движении. И, надо признать, основания для этого имелись весомые.

Предложение манило. Более того — оно сверкало совершенством огранки. Каждое слово било точно в цель, вскрывая самые болезненные, уязвимые точки моего здешнего бытия. Париж. Признание. Свобода от сословной спеси, от страха перед капризами вельмож, от необходимости ломать шапку перед каждым надутым индюком с фамильным гербом. Мне предлагали мир, работающий по внятным чертежам. Систему, где каратность ума и таланта весит больше, чем ветвистое генеалогическое древо.

Будь я действительно всего лишь Григорием, самородком из грязи, ответ прозвучал бы мгновенно. Осушив бокал до дна, я бы уже завтра укладывал инструменты в дорожный сундук. Коленкур прекрасно считывал эти колебания, видел внутреннюю борьбу, отчего его улыбка становилась лишь шире.

Посол не учитывал лишь одно. За гладким лбом юного мастерового скрывался циничный опыт шестидесятипятилетнего старика из будущего, доподлинно знающего финал этой истории.

Вместо обещанного блеска парижских салонов перед глазами встало багровое зарево над Москвой. Вдоль бесконечного заснеженного тракта, словно рассыпанный бракованный бисер, чернели трупы в обмороженных мундирах. Ветер Березины резал кожу, повсюду слышится предсмертный хрип французской кавалерии, а вдали маячил крошечный скалистый остров — последняя клетка для человека, возомнившего себя богом.

Коленкур протягивал билет в первый класс на самый роскошный лайнер эпохи. Проблема заключалась в том, что я видел пробоину ниже ватерлинии и знал: этот корабль на всех парах несется навстречу своему ледяному аду.

Имелся и другой фактор. Россия. Пусть косная, жестокая, плохо отшлифованная, однако — моя. Мой верстак. Моя строящаяся империя. Мысли скользнули к мастерам, к старому ворчуну Кулибину, к Варваре, Элен, Прошке. Отъезд стал бы предательством. Да, если бы во мне не было ни грамма любви к Отчизне, то многое можно было бы переиграть в пользу французов, уверен, Наполеон мог бы победить с моими-то знаниями. Но я уже сделал выбор. Причем давно, еще до попадания в это время.

Под гипнотизирующим взглядом француза моя рука потянулась к вину. Пальцы сомкнулись на тонкой ножке, и легкая дрожь передалась хрусталю, заставляя содержимое едва заметно колыхаться.

Сдержанная улыбка визави расцвела триумфом. В глазах посла читался блеск победителя: он решил, что механизм сломлен. Что я, подобно любому на этом месте, потянулся к магниту богатства и славы. В его воображении депеша в Париж об успешной вербовке уже летела с фельдъегерем.

Бокал медленно поплыл к моим губам, позволяя Коленкуру вдоволь насладиться моментом. Аромат ударил в нос сложным букетом: фиалки, старая кожа, терпкая нота дуба. Прикрыв глаза, я сделал небольшой глоток, катая жидкость на языке и старательно изображая знатока, оценивающего изысканный вкус.

Собеседник замер в ожидании благодарной улыбки, подписи под невидимым контрактом.

Мое лицо перекосило. Гримаса неподдельного, физиологического отвращения исказила черты.

— Простите, ваша светлость, — бокал с резким стуком вернулся на полированное дерево, расплескивая рубиновые капли. — Однако вино у вас — откровенная дрянь.

Коленкур окаменел. Улыбка сползла с его лица, словно плохо приклеенная маска, обнажив сначала недоумение, а следом — ярость. Ошеломил его не столько отказ, сколько форма подачи. Вместо дипломатичного «нет» он получил публичную оплеуху. Безродный ремесленник посмел подвергнуть сомнению вкус аристократа, чьи погреба вызывали зависть.

— Такое же кислое и бесперспективное, как и ваше предложение, — отчеканил я, глядя ему прямо в глаза.

Больше не произнося ни слова, я встал и направился к двери. Движения были подчеркнуто неспешными. Взгляд посла сверлил спину, волны бешенства ощущались почти физически, но его молчание звучало сильнее, чем возможный ор.

Пальцы легли на дверную ручку. Поворот, резкий щелчок.

Уже на пороге я замер, не удержавшись, и обернулся.

Серолицый Коленкур стоял у стола. Костяшки пальцев вжимались в столешницу. Так смотрят люди, готовые убивать.

— И еще, ваша светлость, — голос прозвучал спокойно, дружелюбно. — Привыкайте слышать мое имя. Сегодня оно звучит здесь, в Петербурге. Тем не менее, я приложу все усилия, чтобы вскоре его узнала вся Европа. От Мадрида до Константинополя.

Губы тронула загадочная усмешка.

— Кто знает, — я понизил тон, — быть может, однажды мое имя напомнит о себе и вашему Императору. Лично. В самый неожиданный и критический для него момент.

Ответа я дожидаться не стал. Тяжелая дубовая дверь бесшумно отрезала меня от чужой ненависти.

Шагая по коридору к Толстому, я с трудом давил внутренний смешок. Набалдашник трости в виде саламандры привычно лег в ладонь, а мысли вернулись к шкатулке «Улей Империи», что я смастерил для Наполеона. Скрытый в ней часовой механизм продолжал неумолимо отсчитывать секунды.

Неподалеку темной глыбой на фоне окна, маячил Толстой. Вопросов он задавать не стал, только просверлил меня тяжелым взглядом, на что я ответил коротким отрицательным жестом: не здесь.

Мы двинулись сквозь анфиладу залов. Золото, шелк, холодный мрамор — все это имперское великолепие казалось дешевой позолотой на гнилом дереве.

В вестибюле, когда швейцар уже распахивал парадные створки, нас нагнал дробный стук каблуков. За спиной возник бледный адъютант де Флао, сжимающий увесистый кожаный кисет.

— Мэтр, — выдохнул он, протягивая ношу. — Его светлость просил передать плату за работу. Здесь все до последнего сантима.

Мешочек приятно оттянул руку, звякнув содержимым. Золото. Коленкур оставался педантичен в расчетах, либо желал подчеркнуть: сделка закрыта, долгов нет. Я уже собирался уйти, однако француз не спешил. Подойдя еще ближе, он понизил голос до шепота:

— И еще… — адъютант замялся, явно тяготясь ролью вестника под прицелом глаз Толстого. — Его светлость просил передать на словах: он надеется, что вы не пожалеете о своем решении. Говорят, — кадык на его тонкой шее дернулся, — условия содержания в русских темницах оставляют желать лучшего.

Вот и угроза. Видать это «всплыл» поддельный вексель, пепел от которого давно остыл в моем камине. Коленкур полагал, что будет держать меня на крючке. Наивный стратег, переоценивший свои карты.

Взгляд скользнул по перепуганному лицу де Флао. Губы сами собой растянулись в самую безобидную, почти отеческую улыбку.

— Передайте его светлости мою искреннюю благодарность за заботу, — тон оставался будничным. — Впрочем, я привык к неожиданностям. Они придают жизни необходимую остроту.

Развернувшись на каблуках, я вышел, оставив француза в растерянности хватать ртом воздух.

Мы погрузились в карету. Хлопок дверцы отрезал от любопытных глаз швейцаров, кучер тронул поводья. Толстой демонстративно отвернулся к окну, изучая проплывающие мимо фасады. В темном стекле отражался его напряженный профиль.