Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

Граф ерзал на мягком сиденье, а его толстые пальцы, похожие на сардельки, выбивали нервную дробь по стенке кареты. Вопросов он не задавал, но это молчание, наполненное нетерпением, тревогой и, пожалуй, искренним беспокойством, было красноречивым.

Наконец, когда экипаж свернул с набережной и грохот колес по брусчатке стал тише, граф не выдержал.

— Ну? — пророкотал он, резко разворачиваясь всем корпусом. Глаза буравили насквозь. — Чего хотел этот лис? Переманить пытался, стервец?

На его лице читалось живое участие. Охранником он был по приказу, но сейчас в нем говорило не служебное рвение. Толстой заслуживал знать правду. Или хотя бы ее часть.

— Пытался, — подтвердил я безэмоциональным тоном.

Сквозь зубы графа вырвалось ругательство.

— Так и знал. И что сулил? Золотые горы?

— Именно. Титул французского барона, собственную мануфактуру в Париже, личное покровительство Бонапарта. Полный комплект искусителя.

Лицо Толстого окаменело. Он смотрел в упор. Во взгляде не было ни осуждения, ни удивления — только ожидание. Ему нужен был итог.

— И что ты? — шепотом спросил граф.

— Отказался.

Он шумно выдохнул, словно сбросил с плеч мешок с песком. Тем не менее, взгляд остался требовательным: ему нужны были детали.

Я воскресил в памяти перекошенное лицо Коленкура.

— Я сказал ему, что вино у него дрянь.

Лицо Толстого вытянулось. Брови поползли вверх, стремясь к линии роста волос. Секунду граф переваривал услышанное, словно пытаясь найти подвох, а затем из его необъятной груди вырвался странный, булькающий клекот. Он прижал ладонь ко рту, плечи заходили ходуном, будто внутри заработал мощный, разболтанный поршень.

Сдержаться «Американец» не смог. Сдавленный хрип прорвался сквозь пальцы, мгновенно перерастая в грохочущую лавину хохота. Мне кажется, он не смеялся так никогда в жизни — до слез, до икоты, до спазмов в животе. Граф откинулся на спинку.

— Дрянь⁈ — ревел он, задыхаясь и вколачивая пудовый кулак в мягкое сукно сиденья. — Ты… ты заявил Коленкуру, что у него — дрянь вино⁈

Новый приступ смеха накрыл его с головой. Я немного опешил от его реакции. Неожиданная она.

— Да он же привез из Франции лучший погреб! Весь Петербург слюни пускает, мечтая попасть к нему на прием и хоть каплю попробовать! А ты… ты ему в лицо — дрянь! Ох, мастер…

Он пытался отдышаться, утирая выступившие слезы рукавом мундира, но могучее тело продолжало содрогаться.

— Я бы отдал полжизни, — простонал он, — чтобы видеть его физиономию в этот миг! Боже, какая оплеуха!

Глядя на него, я не мог сдержать улыбки. Этот необузданный восторг стал наградой. Толстой оценил дерзость. Изящество и оскорбительность маневра. Как игрок и дуэлянт, он понял суть: бить не в лоб, а в самое уязвимое место — в тщеславие.

Когда приступ веселья наконец отпустил, граф посмотрел на меня иначе. Смех ушел, уступив место чему-то теплому, почти уважительному.

— Ты опасный человек, Григорий, — произнес он серьезно. — Чертовски опасный. Но мне это нравится.

Грохот колес стих во дворе «Саламандры», но раскатистый смех Толстого все еще эхом отдавался в ушах. Адреналин, вскипевший после беседы с Коленкуром, медленно выгорал. Я заперся в кабинете, нуждаясь в тишине.

А время же идет. Скоро главный праздник империи. Пасха.

В голове, забитой чертежами, сметами и политическими многоходовками, эта дата до сих пор оставалась слепым пятном. Между тем, именно к Светлому Воскресению Митрополит планировал подарить императору «Небесный Иерусалим».

И тут выяснилась неприятная деталь: энциклопедические знания человека из двадцать первого века оказались бесполезны. Я мог рассчитать угол преломления света или траекторию движения механических деталей, однако протокол придворных торжеств оставался для меня тайной. Требовался кто-то, знающий кухню Двора.

Словно откликаясь на запрос, дверь бесшумно отворилась, пропуская Варвару Павловну с кипой отчетов. Выглядела она уставшей, в глазах горел огонек удовлетворения — весь день ушел на запуск новой мануфактуры.

— Варвара Павловна, присаживайтесь, — я жестом отодвинул бумаги на край стола. — Бумаги подождут. Простите за странный вопрос: какова процедура празднования Светлого Воскресения при Дворе? Мне нужны технические подробности.

Она удивленно вскинула брови, но тут же расцвела улыбкой. Для нее, потомственной дворянки, эти вещи были впитаны с молоком матери. Да и забывала она, что я не дворянин, хотя с виду и не скажешь — парадокс.

— О, это самое торжественное время в году, Григорий Пантелеич. Действо начинается в ночь на воскресенье. Весь цвет общества, дипломатический корпус, высший генералитет — все стекаются в Зимний дворец.

Пока она говорила, перед глазами вставала живая картина.

— Большая церковь Зимнего в эту ночь преображается. — Глаза Варвары затуманились воспоминаниями. — Мне довелось видеть это лишь однажды, еще девицей, с батюшкой. Представьте: тысячи свечей дробятся в золоте иконостаса, воздух хоть ножом режь, везде запах ладана. Бриллианты на дамах соперничают блеском с орденскими звездами кавалеров. И абсолютная тишина вокруг, когда слышен даже шорох шелка в дальнем углу. Только пение придворной капеллы имеет право нарушить это безмолвие. А ровно в полночь, по сигналу «Христос Воскресе!», вступает перезвон всех столичных колоколов.

Она описывала живое воспоминание, в то время как я жадно впитывал данные.

— Тем не менее, главное действо разворачивается утром, — продолжала она, смахнув наваждение. — В одном из залов Эрмитажа выстраивается весь двор для ритуала христосования. Их Величества — Государь и обе императрицы — лично обмениваются троекратным поцелуем с придворными, сановниками и генералами. Высшая честь, доступная немногим.

— И на этом протокол исчерпывается?

— Помилуйте, конечно нет! — рассмеялась Варвара. — Самое интересное ждет дам. Каждому, кто подходит к монаршей особе, вручается подарок.

Вот она. Интересная деталь.

— Мужчинам, — поясняла управляющая, — обычно жалуют фарфоровые яйца с росписью, ручной работы с Императорского завода. Изящные вещицы с вензелями или ликами святых. Дамам же достаются подарки посерьезнее. Яйца из яшмы, агата, иногда из перламутра. В прошлом году, поговаривают, Мария Федоровна собственноручно расписала несколько штук для своих любимых фрейлин. Особый знак монаршей милости.

Пока Варвара говорила, разрозненные детали в моем сознании сцеплялись в единый механизм. Традиция обмена драгоценностями существовала, и «Небесный Иерусалим», пусть и далекий по форме от каноничного яйца, идеально вписывался в этот контекст. Однако роль одного из многих, пусть и дорогих, сувениров меня не устраивала. Моему изделию требовалось солировать.

Церемония вручения складня Александру представляла собой тот самый уникальный рычаг, способный перевернуть мир. Сдача заказа трансформировалась в грандиозную промо-акцию, затмевающую даже успех в Гатчине.

Задача усложнялась. Простого присутствия было мало. Требовалось стать частью сценария. Государь должен принять этот дар из рук Митрополита не в тиши кабинета, а публично. Имя «Саламандра» обязано прозвучать в этих стенах как подпись творца, создавшего главный артефакт.

— Варвара Павловна, — перебил я поток ее восторгов. — Мне необходимо быть на этой церемонии.

Взгляд женщины наполнился сочувствием.

— Григорий Пантелеич, это практически невозможно. Допуск осуществляется строго по спискам, утвержденным обер-камергером. Первые чины двора, свита, высшее офицерство…

— Значит, список придется скорректировать, — задумчиво протянул я.

Мозг уже перебирал варианты, отсеивая слабые звенья. Элен. Воронцов. Толстой. И, разумеется, сама Мария Федоровна. Пришло время задействовать всю агентурную сеть. Времени оставалось мало.

Подойдя к окну, я наблюдал, как в сгущающихся сумерках зажигаются огни Петербурга. Там, за стеклом, бурлила жизнь столицы.

Варвара Павловна удалилась, оставив после себя шлейф фиалкового аромата, забирая свои бумаги, трезво оценивая то, что я сегодня не настроен на бюрократические дела. Оставшись в одиночестве, я вернулся к мыслям о предстоящей пасхальной кампании. План выходил на грани фола, и для реализации требовалась мобилизация всех ресурсов. В голове уже выстраивалась очередь на аудиенцию: начать с Элен или сразу рискнуть, обратившись к Марии Федоровне?