— Он побежал вон туда.
Я смотрю, куда она показывает. Она указывает на чердачное окно соседнего дома. Солдат на мгновение задерживается. Выдаёт свою тупую речёвку, что и вчера:
— Спасибо, девушка! — кричит он, щёлкает каблуками на сапогах, отдаёт честь. — ВДВ вам этого не забудет. Никто кроме нас! С любых высот в любое пекло!
И он исчезает с карниза. Я слышу, как его сапоги грохочут по крыше и удаляются в сторону указанного ею окна.
— Почему ты убегал? — она оборачивается ко мне. — Меня зовут…
— Подожди! — резко перебиваю я её. — Я волшебник, не говори! Ни слова больше! Я сам угадаю…
Я смотрю на неё и решаю попробовать сблизиться с ней ещё раз. Другой подход. Без обнажёнки, без пошлости.
— Дай твою руку, — говорю я, протягивая ладонь. — Я сейчас попробую угадать, на какую букву начинается твоё имя.
Она смотрит на меня недоверчиво, но улыбается, в её глазах мелькает любопытство.
Она медленно протягивает руку. Я беру её, чувствуя тепло кожи, гладкую поверхность пальцев, чуть испачканных краской.
Я закрываю глаза. Делаю несколько пассов над её ладонью, будто вожу невидимой кистью. Потом говорю:
— П…
Она напрягается. Я чувствую это по тому, как её пальцы чуть дёргаются.
— Нет, не П— говорю я. — Постой. Б. Имя начинается на Б.
Она смотрит на меня с ещё большим интересом.
— Ну, допустим.
Я продолжаю, закрывая глаза и нахмурившись:
— В твоём имени есть что-то странное. Я знаю точно — там есть буква А. Но я не пойму… Вселенная подсказывает мне, что у тебя есть буква то ли Э, то ли Е. А ещё… — я делаю паузу, — я вижу две Л. «Л» сдвоенная. Верно?
— Так вот оно! Неужели тебя зовут… Белла?
Она с восхищением смотрит на меня.
— Откуда ты знаешь?
Я делаю удивлённое лицо, будто сам в шоке от своей догадки.
— Серьёзно? Тебя зовут Белла? Это же моё любимое имя!
Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её руку, но она быстро убирает кисть. Я не настаиваю — в отличие от моего времени, дамы в Союзе какие-то замкнутые в этом вопросе.
— Ты здесь живёшь? — спрашиваю я, оглядывая комнату.
— Нет, — отвечает она. — Я иногда здесь работаю. Это мастерская моего дедушки.
Я киваю, разглядывая картины на стенах. Ничего не трогаю. В этот раз я решаю обойти тему обнажённой натуры.
— Я тоже хотел бы научиться рисовать, — говорю я. — Но у меня нет таланта! В детстве научился рисовать только лошадь.
— Талант тут ни при чём. Это не так сложно. Нужно просто упорство и желание. Это вопрос тренировки, наработанности руки, понимаешь?
— Думаешь, любой человек может научиться рисовать как Репин или Пикассо?
— Ну, как Репин — нет, конечно. Пикассо тоже вполне прилично рисовал классику, но она была ему не интересна. Но если хочешь, я могу тебе показать, с чего начать.
— Было бы классно!
По-моему, есть контакт! Признаю, что вчера я вёл себя как баран!
Я делаю паузу, потом решаю сделать осторожный комплимент:
— Скажи, пожалуйста, все красивые художницы плачут по утрам в метро?
Она мгновенно меняется в лице. Улыбка исчезает, глаза становятся холодными.
— Ты что, — говорит она, — следил за мной?
— Нет, — говорю я, — я просто…
— Не смейте меня преследовать!
— Подожди, я не понимаю…
— Это место никто из вас не знает! — перебивает она, лицо становится злым, но от этого не менее прекрасным, голос её становится резким. — Откуда знаешь про это место?
Она делает шаг вперёд. Я немного тушуюсь, пытаюсь сообразить, что в этот раз я сделал не так.
Как исправить ситуацию?
— В каком смысле «вас»? Я тут один. Если ты имеешь в виду Шатова, то он мне даже не друг…
— Убирайся, — говорит она, резко распахивая дверь.
— Нет никаких «нас». Я не… — пытаюсь объяснить я.
— Убирайся, я сказала! — повторяет она, яростно сверкая глазами. — Чтобы я тебя больше никогда не видела!
— Да подожди, ты меня не так поняла!
— Убирайся! — она переходит на крик. — Я тебе сказала — немедленно!
Да что за херня тут творится! Вчера нельзя было про обнажёнку шутить, сегодня — про слёзы⁈
Я пожимаю плечами. Иду к двери. Хочу обернуться, что-то сказать, но она захлопывает дверь прямо перед моим лицом.
Тогда я поворачиваюсь и спускаюсь вниз.
Выглядываю из подъезда — десантника и уличного рассказчика анекдотов нигде не видно.
Очень хочу пить, направляюсь сразу к ларьку с пепси, минуя булочную.
Двое юных бизнесменов уже выменивают пустые бутылки на полные.
— Пацаны, продайте мне пепси без очереди за пятьдесят копеек, — обращаюсь я к ним.
— Э, — возмущается тот самый мужик, который вчера рассказывал, что ему некуда сдавать бутылки, делая шаг в мою сторону. — Самый умный, ну-ка становись в очередь!
— Отвали, мужик.
— Чему ты их учишь? Спекуляции? Да я тебя…
Хватит на сегодня драк. Я вытягиваю ладонь в его сторону.
— Стой, где стоишь! Если тебе охота стоять в очередях, то стой хоть целый день.
Мужик чем-то напоминает Басова, сыгравшего Дуремара.
Неожиданно один из мальчишек начинает ему дерзить:
— Я тебя трогал, дядь? Нет? Вот и не суй нос не в свои дела!
От наглости у мужика отвисает челюсть.
Я подбрасываю пятидесятикопеечную монетку щелчком большого пальца, она, вращаясь, взлетает, её тут же перехватывает пацан, уже успевший открыть с характерным «чпоком» бутылку.
Пшшш.
Пепси-кола пенится, пузырьки, лопаясь, шипят, а я ощущаю приятный запах, щекочущий ноздри.
— И это называется пионерией?
Перед тем как сделать глоток, поворачиваюсь к блюстителю социалистической морали:
— Чувак, это называется рынок покупателя, учись…
— Чег-о-о-о-о? — тянет мужик, силясь понять смысл моих слов.
— Будь здоров, — я делаю символический жест в его сторону и выпиваю прохладную пепси-колу.
У мужика сохнут губы, он смотрит на бутылку в моих руках, облизывается, его кадык ходит вверх-вниз.
Пацаны тоже смотрят на меня с жадностью. Но их интересует не пепси, а бутылка. Они молча гадают: выброшу или заберу с собой.
Я отдаю пустую бутылку одному из них. Он заглядывает правым глазом в горлышко, потом опрокидывает последние капли себе в рот и отходит в сторону.
Очередь начинает роптать:
