Он повернулся ко мне. В его взгляде исчезла прокурорская сталь. Теперь на меня смотрел инженер, нашедший коллегу.
— Вы говорили про ограждения, Воронов. Вижу.
Он указал на деревянные перила, ограждающие маховик.
— После того как один рабочий получил травму, мы закрыли все движущиеся части, — пояснил я. — Человеко-единица — ресурс дорогой. Обучение машиниста занимает время. Терять его из-за глупости — расточительство.
— «Человеко-единица»… — Николай покачал головой. — Вы циник, Воронов. Но… черт возьми, мне нравится ваш цинизм. Он созидателен.
Есин, заметив, что гроза миновала, осмелел.
— Вот видите, Ваше Высочество! — затараторил он, подбегая ближе. — Образцовое хозяйство! Европа! Я же говорил, Андрей Петрович — гений организации!
Николай поморщился от елейного тона губернатора, но не оборвал его. Он смотрел поверх наших голов, туда, где за шлюзами виднелась высокая мачта «громоотвода».
— Чистота, порядок, дисциплина… — перечислил он, загибая пальцы. — Это похвально. Это я вижу. Демидов действительно солгал, назвав это место притоном беглых каторжников. Это скорее монастырь с паровым уставом.
Он резко повернулся ко мне, и взгляд его снова стал острым, как бритва.
— Но порядок — это еще не чудо, Воронов. Порядок может навести любой строевой капрал с хорошей палкой. Мы приехали сюда не за тем, чтобы смотреть, как ваши мужики маршируют.
Он кивнул на мачту.
— Радио. Ваш «воздушный телеграф». Вы утверждали, что он работает. Губернатор пел соловьем про десять верст. Машины, металл, чистота — это хорошо. Это спасет вас от каторги. Но чтобы получить мое покровительство… чтобы я поверил, что вы не просто талантливый надсмотрщик, а тот, кто нужен Империи…
Николай сделал паузу, оглядывая затаивших дыхание рабочих, замерших казаков, побледневшего Есина и меня.
— Удивите меня, Воронов. По-настоящему.
Глава 13
— Удивите меня, Воронов, — повторил Николай Павлович, и его слова повисли в воздухе тяжелее свинцовых туч.
— Сюда, Ваше Высочество, — я жестом пригласил его следовать дальше, уводя от плаца к более утилитарным постройкам.
Есин семенил сзади, стараясь не отставать, но при этом держаться на почтительном расстоянии от августейшей спины. Мы покинули идеально выметенный плац и направились к бревенчатому срубу, над которым вилась струйка дыма. Но это был не дым кузницы и не пар от машины. Это был запах печеного хлеба и… щей.
— Школа? — Николай приподнял бровь, увидев вывеску над крыльцом. Буквы были вырезаны старательно, но немного кривовато, явно детской рукой.
— И столовая при ней, — пояснил я, распахивая дверь.
Внутри пахло теплом, мелом и той особенной смесью запахов, которая есть только в местах, где много детей. Ученики — человек двадцать, от семи до двенадцати лет — замерли за партами. Учительница, Анна Григорьевна, побледнела так, что стала сливаться со своей белой блузкой, но нашла в себе силы сделать книксен.
Николай прошел между рядами. Его сапоги гулко стучали по дощатому полу. Он остановился возле вихрастого мальчишки, который судорожно сжимал грифель.
— Что решаем? — спросил Великий Князь, склоняясь над доской.
Мальчишка сглотнул, но ответил звонко:
— Задачу, Ваше Императорское Высочество! Ежели насос качает три ведра в минуту, а в зумпф прибывает два, то через сколько времени осушится яма объемом в сто ведер?
Николай хмыкнул.
— И каков ответ?
— Сто минут, Ваше Высочество! — отчеканил паренек.
— А если насос сломается через полчаса? — каверзно спросил Князь.
Пацан на секунду задумался, наморщив лоб.
— Тоды беда, Ваше Высочество. Нужно второй насос ставить, резервный! Андрей Петрович сказывал: без резерву в шахту не лезь!
Николай расхохотался. Громко, искренне. Он выпрямился и посмотрел на меня с нескрываемым интересом.
— Прикладная арифметика? Умно. Готовите смену?
— Кадры нужно растить, — кивнул я. — Эти дети через пять лет станут мастерами, машинистами, учетчиками. Они будут знать грамоту и механику лучше, чем многие столичные инженеры.
Мы вышли из класса и прошли в соседнее помещение. Столовая. Длинные столы, чисто выскобленные. На стене — грифельная доска с расписанием: «Понедельник — щи с говядиной, каша гречневая. Вторник — гороховый суп, рыба…».
— Меню? — Николай подошел к доске. — На неделю?
— Так точно. Чтобы не было воровства на кухне и чтобы рабочие знали, что их ждет. Прозрачность, Ваше Высочество.
Он ничего не сказал, но я видел, как в его глазах меняется выражение. Из образа «бунтовщика» и «шарлатана» я медленно перетекал в категорию «полезного чудака».
Следующий пункт — больница. Сруб стоял чуть на отшибе. Внутри — стерильная (насколько это возможно в тайге) белизна. Свежеоструганные стены побелены известью. Запах карболки перебивал запах хвои.
Тимофей, мой главный фельдшер, стоял навытяжку в чистом фартуке. На столе лежали инструменты — блестящие, вычищенные до зеркального блеска речным песком и золой. Рядом — стопки кипенно-белых бинтов. Не серых тряпок, которые обычно используют на заводах, а настоящей, вываренной ткани.
— Операционная? — Николай провел пальцем по краю стола. — Здесь?
— Здесь, Ваше Высочество. Шьем, вправляем, лечим грыжи. У нас смертность от травм упала в пять раз. Любая царапина обрабатывается немедленно. Спирт, прижигание.
— Бинты… — он взял в руки скатку. — Откуда такая роскошь?
— Своя прачечная. Вывариваем в щелоке.
Николай покачал головой.
— Воронов, вы понимаете, что в иных губернских лазаретах грязнее, чем у вас в таежном срубе?
— В иных губерниях не добывают золото и металл стратегического назначения, — парировал я. — А здесь люди — это капитал. Больной рабочий — убыток.
— Опять цинизм, — усмехнулся он, но уже без злобы. — Ладно. Больницы и школы — это похвально. Но я приехал смотреть железо. Ведите к домне.
Это был мой козырный туз.
Мы подошли к огромному сооружению, возвышающемуся над лагерем. Домна дышала жаром. Гул стоял такой, что приходилось повышать голос. Но это был не хаотичный шум, а мощная симфония индустрии.
Архип стоял у летки, готовый к выпуску. Я дал знак.
Рабочие, слаженно, как единый механизм, пробили глиняную пробку.
Огненная река хлынула в желоба. Искры взметнулись фонтаном, освещая лица людей красноватым отсветом. Жар ударил в лицо, заставляя отшатнуться даже гвардейцев свиты. Но Николай не отступил ни на шаг. Он смотрел на льющийся металл завороженно.
— Сталь? — крикнул он сквозь гул.
— Чугун высокого передела! — прокричал я в ответ. — Сейчас идет в пудлинговую печь, там пережигаем в сталь!
Мы прошли дальше, в цех, где стояли паровые молоты. Земля дрожала под ногами.
БАМ! БАМ! БАМ!
Огромная болванка под ударами молота превращалась в аккуратный брус. Пар вырывался из цилиндров ритмичными клубами.
Николай подошел к станку так близко, что адъютант попытался его удержать за локоть, но получил такой взгляд, что тут же отпрянул.
— Чья система? — спросил Великий Князь, указывая на механизм парораспределения. — Уатт?
— Нет! Своя! — я подошел к нему. — Золотник сбалансированный. Меньше трения, быстрее ход! Посмотрите сюда!
Я, забыв о субординации, увлек его к насосной станции. Там, в полумраке, работала моя гордость — насос для поддува. Огромное колесо вращалось с пугающей скоростью, нагнетая воздух в домну.
— Как решили проблему с уплотнением штока? — Николай моментально переключился на технический язык. Он снял перчатку и коснулся масленки.
— Сальниковая набивка с графитом и животным жиром, — пояснил я. — Держит три атмосферы. А вот здесь… — я показал на кривошип, — двойной подшипник скольжения. Бронза по стали. Износ минимальный.
— Бронза своя?
— Своя. Медь нашли в верховьях, олово привозное, но плавим сами.
Николай обошел машину кругом. Он присел на корточки, заглядывая под станину. Его мундир рисковал быть испачканным маслом, но, казалось, ему было все равно. Он видел не просто железо. Он видел инженерную мысль, воплощенную в металле посреди дикой тайги.
