Он выпрямился, вытирая руки платком.
— Воронов… — он покачал головой. — У меня в Туле мастера бьются над клапанами год. А вы тут… из палок и глины собрали машину, которая работает ровнее швейцарских часов.
— Не из палок, Ваше Высочество. Из воли и русского ума.
— И где вы взяли чертежи?
— В голове, — я постучал пальцем по виску. — И в книгах. Немного английских, немного французских, а остальное — методом проб и ошибок.
Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Лед в его глазах окончательно треснул и растаял.
— Вы опасный человек, Андрей Петрович, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — С таким талантом можно либо Империю поднять, либо… перевернуть.
— Я предпочитаю поднимать, — твердо ответил я.
— Вижу, — он кивнул на работающий молот. — Вижу. Ладно. Железо вы мне показали. Школу показали. Но остался главный вопрос.
Он повернулся к мачте, торчащей над крышами.
— Тот самый «телеграф». Есин говорил о десяти верстах. Я вижу мачту здесь. Видел на заставе. Но где доказательство, что это не просто флагштоки?
Я глубоко вздохнул. Настало время фокуса, который мог стоить мне головы.
— Пройдемте в радиорубку, Ваше Высочество.
Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж конторы. Там, в небольшой комнатке, заставленной приборами, сидела Аня. Перед ней стоял ящик с катушками, конденсаторами (лейденскими банками) и когерером.
Николай оглядел аппаратуру с подозрением.
— И как это работает?
— Аня, вызывай заставу, — скомандовал я.
Девочка нажал на ключ.
Тр-р-р-р!
Искра с сухим треском проскочила между шарами разрядника. Запахло озоном.
Николай вздрогнул, но не отступил.
— И что сейчас происходит? — спросил он.
— Мы отправили волну. Невидимую. Она летит сквозь лес, сквозь дождь, сквозь горы. Сейчас на заставе зазвенит звонок.
Тишина. Секунды тянулись мучительно долго. Николай смотрел на меня, и в его взгляде снова начал зарождаться скепсис.
Вдруг молоточек на приемнике дрогнул и ударил по чашечке звонка.
Дзинь!
Потом еще раз. И еще. Четкая серия ударов.
Аня схватила карандаш и начала быстро записывать точки и тире на бумаге.
— Что там? — Николай подался вперед.
— Сигнал от Ивана с заставы «Глаз», — Аня подняла голову, протягивая листок. — Пишет: «Слышимость отличная. Гроза прошла стороной. На посту все спокойно».
Николай взял листок. Посмотрел на прибор. Посмотрел на меня.
— Вы хотите сказать, что человек за десять верст отсюда только что передал эти слова? Мгновенно?
— Так точно, Ваше Высочество. Без проводов.
Великий Князь медленно опустился на стул. Он был потрясен. Железо, домны, школы — это он мог понять. Но это…
— Если это правда, Воронов… — прошептал он. — Если это можно поставить на корабль… В крепость…
— Можно, — сказал я. — И нужно.
Николай задумался.
— Если это фокус, я не стану в нем участвовать как ассистент. Я стану судьей.
Он обернулся к свите. Есин все еще топтался у входа, боясь дышать. Адъютант Князя, стоял у окна с каменным лицом, но глаза его бегали по комнате, выискивая скрытые провода или зеркала.
— Барон, — позвал Князь ротмистра. — Вы пишете быстро?
— Так точно, Ваше Императорское Высочество.
— Напишите записку. Текст произвольный. Короткий, но сложный. Такой, чтобы его нельзя было угадать.
Ротмистр выхватил из планшета блокнот и карандаш. Скрип грифеля в тишине радиорубки показался оглушительным. Он вырвал листок, сложил его вдвое и протянул Николаю.
Князь развернул, прочитал, усмехнулся краешком губ и снова сложил.
— Отлично. Теперь, барон, берите самого быстрого коня. Возьмите в проводники кого-то из… местных следопытов.
Я кивнул Фоме, который стоял у двери, сливаясь с бревенчатой стеной. Сын Елизара, молчаливый и быстрый, как рысь, понял без слов.
— Скачите на вашу дальнюю заставу, — приказал Николай, глядя на адъютанта свинцовым взглядом. — Туда, откуда была послана прошлая депеша. Отдайте этот текст радисту там. Пусть передаст. А вы… вы будете стоять над душой и смотреть, чтобы он не подавал никаких сигналов дымом, флагами или выстрелами. Только этот… ключ.
— Слушаюсь, — щелкнул каблуками ротмистр.
Адъютант кивнул, бросил на меня короткий, злой взгляд и вышел, сопровождаемый бесшумным Фомой. Вскоре со двора донесся топот копыт, быстро удаляющийся в сторону леса.
В комнате повисла тишина. Тягучая, плотная, наэлектризованная ожиданием. Я слышал, как сопит Есин, вжимая голову в плечи, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе.
— Десять верст, говорите? — Николай подошел к окну, заложив руки за спину. — Час пути галопом. Значит, у нас есть время.
— Меньше, Ваше Высочество, — ответил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все вибрировало от напряжения. — Фома знает короткие тропы. Минут сорок.
Николай обернулся.
— Вы так уверены в своих людях? И в своей… физике?
— Я уверен в законах природы, Ваше Высочество. Им все равно, кто на престоле и кто пишет записки. Они просто работают.
— Дерзко, — он снова усмехнулся. — Ну что ж. Подождем.
Эти сорок минут стали самыми длинными в моей жизни. Длиннее, чем переход по Полярному Уралу. Длиннее, чем ожидание демидовских наемников в засаде. Мы спустились вниз, я показывал Князю чертежи паровых котлов, объяснял принцип действия пудлинговой печи, но видел, что мысли его далеко. Он слушал вполуха, все время поглядывая на часы.
Есин пытался вклиниваться с какими-то подобострастными репликами о «процветании края», но Николай обрывал его одним взглядом. Свита перешептывалась в углах, бросая на меня взгляды как на смертника, который заигрался с огнем.
Наконец, мы вернулись в радиорубку.
Аня сидела за аппаратом, не шевелясь.
— Внимание, — вдруг сказала она, подняв руку.
Николай дернулся, мгновенно оказавшись рядом со столом. Я встал за спиной Ани.
В эфире зашипело. Аппарат Морзе, стоявший на столе — еще грубый, собранный Архипом из латунных полос и часовых пружин — вдруг ожил.
Рычажок дрогнул.
Щелк.
Пауза.
Щелк-щелк-щелк.
Аппарат начал выстукивать ритм. Сухой, четкий металлический стук, разрезающий тишину комнаты. Аня схватила карандаш.
Точка. Тире. Точка.
Николай Павлович наклонился над столом так низко, что его эполет почти касался плеча девочки-радистки. Он смотрел на карандаш, бегущий по бумаге, с жадностью человека, наблюдающего за рождением новой вселенной.
— Р… — прошептала Аня, выводя букву.
Снова треск.
Тире. Тире. Тире.
— О…
Тире. Точка. Точка.
— Д…
Я видел, как бледнеет Николай. Он знал текст. Он помнил, что написал барон. И сейчас, буква за буквой, этот текст проступал из небытия, из пустоты, принесенный невидимой волной сквозь километры тайги.
Аня писала быстро, не задумываясь. Для неё это была рутина.
«…и… н… а…»
Она поставила точку и отложила карандаш. Подняла глаза на меня, потом на Князя.
— Сообщение принято, Ваше Высочество. Текст: «РОДИНА СЛЫШИТ».
В комнате стало так тихо, что я услышал, как скрипнул сапог жандарма в коридоре.
Николай Павлович медленно выпрямился. Он взял листок со стола. Рука его, до этого твердая как камень, едва заметно дрожала. Он смотрел на два слова, написанных детским почерком.
— «Родина слышит», — произнес он глухо. — Это то, что написал барон. Я видел.
Он поднял глаза на меня. В них больше не было ни льда, ни стали. В них был шок. Чистый, незамутненный шок человека, столкнувшегося с чудом, которое нельзя объяснить, но невозможно отрицать.
— Воронов… — голос его дал петуха, и он откашлялся. — Вы понимаете, что вы сделали?
— Передал информацию посредством электромагнитных колебаний, Ваше Высочество.
— К черту колебания! — рявкнул он, и в этом крике было больше эмоций, чем он позволял себе за весь визит. — Вы уничтожили пространство! Вы стерли время!
