Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4 (СИ) - Тарасов Ник

— Слушайте меня внимательно, — Николай понизил голос почти до шепота. — То, что вы сделали — это государственная тайна высшего приоритета. С этой минуты никаких «опытов» для посторонних. Никаких демонстраций губернатору или купцам.

— Я понимаю, Ваше Высочество.

— Мало понимать. Нужно делать. Я требую, — он выделил это слово интонацией, — немедленно подготовить полное описание вашей технологии. Чертежи, схемы, принципы, расчеты. Всё. Мы оформим патент. Но это будет закрытый патент. Эксклюзивные права на использование «воздушного телеграфа» переходят Военному ведомству. И лично мне в подчинение.

Это было ожидаемо. Государство забирает игрушку себе.

— Я готов передать все бумаги, — кивнул я. — Но есть нюанс. Технология сырая. Когереры капризны, батареи садятся на морозе, настройка требует ювелирной точности. Чтобы это работало в войсках, нужна доработка. Годы доработки.

— Вот именно! — Николай ударил ладонью по столу. — Именно поэтому вы не можете оставаться в этой дыре.

Он встал и начал ходить по кабинету, заложив руки за спину.

— Вы зарываете свой талант в землю, Воронов. Возитесь с чугуном, с печами, с какими-то полуграмотными мужиками… Это масштаб лавочника, а не государственного ума. Я предлагаю вам другое.

Он остановился напротив меня.

— Вы поедете со мной. В Петербург. Я дам вам лабораторию. Настоящую, при Академии или при Артиллерийском училище. Дам людей — лучших инженеров, образованных, знающих языки. Дам средства. Вы возглавите особое бюро по разработке средств связи для армии и флота. Чины, звания, жалованье — всё будет. Вы станете отцом новой эры, Воронов.

Предложение было царским. В прямом и переносном смысле. Легализация, статус, деньги, наука… Любой на моем месте упал бы в ноги и целовал паркет.

Но я вспомнил лица своих людей. Архипа у домны. Анюту за телеграфным ключом. Ваньку у котла. Вспомнил дым над «Лисьим хвостом» и ощущение свободы, которого не будет в золоченой клетке Петербурга.

Я вспомнил Анну Демидову. Если я уеду сейчас, я потеряю её навсегда. Демидов выдаст её замуж или сгноит в монастыре, пока я буду чертить схемы в столице.

— Нет, — сказал я тихо.

Брови Николая поползли вверх.

— Что вы сказали?

— Нет, Ваше Высочество. Я не могу поехать в Петербург. По крайней мере, сейчас.

В кабинете повисла тишина, от которой, казалось, задребезжали стекла. Отказывать Романовым — это вид спорта для самоубийц.

— Вы в своем уме, Воронов? — ледяным тоном спросил Николай. — Я не приглашаю вас на бал. Я делаю предложение, от которого не отказываются. Или вы думаете, что без вас мы не разберемся в ваших чертежах?

— Разберетесь, — согласился я, глядя ему прямо в глаза. — Лет через пять. Или десять. Ваши академики будут искать теорию, писать трактаты, спорить о природе эфира. А я — практик. Я знаю, как заставить железку работать в грязи, в холоде, под дождем.

Я встал, потому что разговаривать с будущим императором сидя, когда он стоит, было уже совсем неприлично.

— Ваше Высочество, лаборатория в Петербурге — это теплица. А связь нужна в поле. Здесь, на Урале, у меня идеальный полигон. Горы, леса, рудные аномалии, морозы под сорок. Если телеграф будет работать здесь — он будет работать везде.

— Вы торгуетесь? — прищурился он.

— Я радею за дело. И еще… У меня здесь обязательства. Люди. Завод, который я поднимал с нуля. Домна, которая дает металл, лучший в империи. Если я брошу всё сейчас — оно рухнет. Люди разбегутся, машины встанут. Демидов сожрет мои труды и выплюнет кости.

— Демидов… — Николай поморщился. — Снова этот Демидов.

— Он — часть проблемы. Но моя промышленная база — это тоже ресурс для страны. Здесь, на Урале, я могу создать полный цикл. Металл — свой. Медь для проводов — своя. Химия для батарей — своя. В Петербурге я буду просителем, обивающим пороги интендантов за каждый пуд проволоки. Здесь я сам себе интендант.

Я набрал в грудь воздуха для последнего аргумента.

— Ваше Высочество, я не хочу быть придворным ученым, который развлекает свет фокусами с искрами. Я хочу строить промышленность. Дайте мне время. Год. Два. Я останусь здесь, доведу телеграф до ума, налажу производство аппаратов — серийное, а не штучное. А потом… потом я привезу вам не чертежи, а готовые полковые комплекты.

Николай молчал долго. Он сверлил меня взглядом, пытаясь найти второе дно, скрытый умысел, гордыню или глупость.

— Вы рискуете, Воронов, — наконец произнес он. — Очень сильно рискуете. Я не люблю, когда мне отказывают.

— Я не отказываю служить России. Я прошу дать мне возможность служить там, где я наиболее эффективен. Не как «комнатная собачка» при дворе, а как волкодав на границе.

Сравнение с собакой было на грани фола, но оно сработало. Уголки губ Николая дрогнули в едва заметной усмешке.

— Волкодав… Что ж. Красиво сказано.

Он вернулся к столу и сел.

— Хорошо. Я вас услышал. Вы остаетесь на Урале. Но условия меняются.

Он взял перо и быстро написал что-то на листе бумаги.

— Первое. Патент оформляем немедленно. Второе. Вы ежемесячно шлете мне отчеты. Лично мне. Без цензуры Есина и прочих. Третье. Никаких продаж телеграфов частным лицам. Только по моему прямому приказу. И четвертое…

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— Если через год я не увижу результата… Если выяснится, что вы просто тянули время, чтобы набивать карманы золотом… Я сотру вас в лагерную пыль. И никакие заслуги вас не спасут.

— Договорились, Ваше Высочество.

— Идите, Воронов. — Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Идите, пока я не передумал. И молитесь, чтобы ваш «полигон» выдержал. Потому что спрос будет жестоким.

Я поклонился потянул ручку двери на себя. Спина была мокрой. Но я знал одно: я отстоял свою свободу. Пусть временно, пусть под дамокловым мечом, но я остался хозяином на своей земле. И у меня был шанс вытащить отсюда Анну.

Моя рука уже легла на холодную латунь дверной ручки. Гладкая, тяжелая, она обещала свободу — по ту сторону двери меня ждал промозглый воздух Екатеринбурга, мои люди и иллюзорное чувство безопасности. Я выиграл. Я отбился от Петербурга, я сохранил за собой завод и получил год отсрочки.

Любой нормальный человек в моем положении выскочил бы за дверь, перекрестился и бежал бы до самого Волчьего лога, не оглядываясь.

Но я не был нормальным человеком. Я был человеком из двадцать первого века, который знал: кадры решают всё. И я знал, что такое дедлайн.

Год. Триста шестьдесят пять дней, чтобы превратить лабораторный эксперимент в серийное производство, способное обеспечить армию самой большой страны мира. С кем? С Архипом, который, при всём своем таланте, читает по слогам? С Раевским, который один зарывается в чертежи? С Анютой, которая только вчера выучила азбуку Морзе?

Я замер. Латунь нагрелась под пальцами.

— Ва-банк, — прошептал я себе под нос.

Я отпустил ручку. Сделал глубокий вдох, загоняя страх куда-то под диафрагму, и медленно повернулся.

Николай Павлович уже снова склонился над бумагами. Услышав мои шаги, он поднял голову. В его глазах метнулась молния — смесь удивления и раздражения государя, которого дерзнули побеспокоить после аудиенции.

— Вы что-то забыли, Воронов? — спросил он тихо, но от этого тона у меня по спине пробежали мурашки. — Или дорогу к выходу не можете найти?

— Люди, Ваше Высочество, — выпалил я, глядя ему в глаза. — Мне нужны люди.

Его брови сошлись на переносице, образовав жесткую складку.

— Я, кажется, ясно выразился: лаборатория в Петербурге…

— Я не про лабораторию, — перебил я, чувствуя, как холодеют ладони. Перебивать Романова — это уже статья. — Вы дали мне год. Срок жесткий. Я не хочу его нарушить. Я боюсь подвести вас, Ваше Высочество.

— И? — он откинулся на спинку кресла, постукивая пером по столу. Ритмичный, нервный звук.

— А что один человек, пусть даже с десятком талантливых, но полуграмотных мужиков, может успеть за год? — продолжил я, стараясь говорить твердо. — Мы утонем в рутине. Мне нужны инженеры. Механики. Химики. Те, кто знает сопромат и гальванику не по наитию, а по науке. Ссыльные, разжалованные, те, кто гниет сейчас без дела в канцеляриях или на задворках гарнизонов. Дайте мне право собрать команду.