— Слушайте.
Мы прислушались.
Шипел пар, вырываясь из неплотностей котла. Трещали дрова в топке. А за пределами этого круга тепла и шума… хруст.
Снег скрипел. Тихо, осторожно. С разных сторон.
Игнат вскинул карабин, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.
В сгущающихся сумерках, там, где стволы елей переплетались в черную стену, зажглись огоньки.
Зеленоватые. Желтые. Парные.
Два. Четыре. Десять…
— Волки, — выдохнул Сенька и выронил вагу.
— Не просто волки, — процедил Игнат, взводя курок. Щелчок в тишине прозвучал как выстрел. — Стая. Большая. Почуяли, серые.
Они выходили из леса тенями. Поджарые, с оскаленными мордами, с которых капала слюна. Они не боялись. Обычно звери боятся запаха гари и металла, но «Ерофеич» сейчас стоял, он не рычал и не двигался. Для них это была просто большая, вонючая туша, вокруг которой копошились мягкие, теплые двуногие.
Их было много. Слишком много. Видимо, зима была голодной, и страх перед железом уступил место голоду.
— К машине! — крикнул я. — Спина к спине! Архип, не бросай лом!
— Андрей Петрович, гусеница! — заорал Архип. — Она наперекос встала! Если сейчас бросим — соскочит обратно, и мы тут сдохнем!
Выбор был дьявольский. Бросить ремонт и отстреливаться — значит замерзнуть тут насмерть, когда кончится тепло в котле. Продолжать ремонт — значит подставить спины клыкам.
— Работаем! — заорал я. — Игнат, Фома — держите их! Сенька, помогай! Архип, давай! Налегай!
— Р-р-раз!
БАХ!
Грохнул выстрел. Вспышка пламени из ствола штуцера на мгновение разорвала сумерки. Один из волков, рванувшийся было к нам, кувыркнулся в снег, визжа. Остальные отпрянули, но не убежали. Они начали кружить, сжимая кольцо.
Я видел их глаза. Умные. Холодные.
— Держи, паскуда! — рычал Архип, наваливаясь на лом всем своим медвежьим весом. Мы пытались натянуть верхнюю ветвь гусеницы на зубья ведущего колеса. — Ну, лезь же, сука!
Железо скрежетало.
— Они подходят! — крикнул Сенька, размахивая топором перед собой.
Волки действительно наглели. Они поняли, что громкая палка замолчала. Игнат лихорадочно досылал пулю, шомпол плясал в его руках.
Серый силуэт метнулся из тени прямо к саням, пытаясь достать Якова. Тот отмахнулся факелом, который до этого зажег от топки. Волк отскочил, рявкнув.
— Андрей, быстрее! — прохрипел Архип. — У меня руки немеют!
Гусеница почти встала. Почти. Нужно было еще чуть-чуть подвернуть колесо.
Справа, из-под самой машины, вынырнула тень. Огромный волчара, вожак, с драным ухом и седой холкой. Он не стал тратить время на кружение. Он пошел в атаку молча, метя в горло Архипу, который стоял согнувшись и не видел угрозы.
— Архип!!!
Я бросил лом, но понимал — не успею. Не достану.
Волк прыгнул.
В голове вспыхнула схема котла. Трубки. Краны. Давление. Шесть атмосфер перегретого пара, запертого в чугунном брюхе, прямо надо мной.
Продувочный кран цилиндра. Он был прямо на уровне пояса, чуть выше того места, где мы стояли. Сопло смотрело вниз и вбок. Прямо туда, откуда летела серая смерть.
Я не думал. Рефлексы сработали быстрее разума.
Дернув Архипа на себя, моя рука метнулась к бронзовому вентилю. Рывок.
ПШ-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!!!
Струя белого, плотного, как молоко, пара под давлением в шесть атмосфер ударила из сопла. Свист был такой, что заложило уши, перекрывая рычание и лай.
Это была не вода. Это был газ температурой в сто шестьдесят градусов. Невидимый нож, который варит мясо мгновенно.
Струя ударила волка прямо в морду, в полете.
Визг.
Никогда не слышал, чтобы живое существо так кричало. Это был даже не визг, а захлебывающийся вой боли. Зверя отшвырнуло назад, словно он налетел на стену. Он катался по снегу, раздирая когтями морду, из которой шел пар. Запахло мокрой псиной и… вареным мясом.
Стая замерла.
Огонь они видели. Ружья слышали. Но это… Белое шипящее облако, которое вырвалось из бока железного чудовища и сварило их вожака заживо? Это было за гранью их понимания. Это был ужас.
«Ерофеич» шипел, окутанный клубами пара, как разъяренный дракон.
— Вон!!! — заорал я диким голосом, перекрывая свист пара. — Пошли вон, твари!
Волки дрогнули. Вожак, скуля и тыкаясь слепой мордой в снег, пополз прочь. Стая, поджав хвосты, метнулась за ним, растворяясь в темноте леса так же быстро, как появилась.
Тишина вернулась. Только теперь она была разбавлена свистом пара, который я поспешил перекрыть, и тяжелым дыханием людей.
Игнат опустил карабин, вытирая пот со лба шапкой. Руки у него тряслись.
— Ну ты и дал, Андрей Петрович… — выдохнул он. — Ошпарил, как курицу.
— Живой? — спросил я Архипа, хватая его за плечо.
Кузнец стоял, прислонившись к гусенице. Лицо его было серым под слоем сажи. Он смотрел на то место, где только что была волчья морда.
— Если б не ты… — прохрипел он. — Глотку бы мне вырвал.
— Не время, — оборвал я, хотя самого трясло так, что зубы стучали. Адреналин отпускал, и на смену ему приходила дикая слабость. — Гусеница. Пока они не вернулись. Или пока мы тут не околели.
Мы взялись за ломы.
Теперь мы работали со злостью. С яростью. Мы вгоняли железо в железо, матерясь и рыча не хуже тех волков. Страх смерти — лучший мотиватор.
— Навались! Еще! Зашла!
Щелчок.
Траки сели в пазы ведущей звездочки.
— Натягивай винт! — заорал я, падая в снег от изнеможения.
Сенька, всхлипывая, крутил гайку натяжителя. Цепь натянулась, выпрямилась, стала жесткой и надежной.
Мы сделали это.
Мы лежали в снегу вокруг машины, тяжело дыша, глядя в черное небо, где между еловыми лапами дрожали звезды. Руки болели так, словно по ним проехали катком. Лица горели на морозе.
Но «Ерофеич» был цел. Он стоял, тихо ворча топкой, живой и теплый.
— По коням, — прошептал я, поднимаясь и чувствуя, как хрустит каждая косточка. — Уголь ждать не будет.
Я забрался на площадку управления. Рычаги были ледяными, но мне казалось, что они пульсируют жизнью.
— Давление? — спросил я Архипа.
— Четыре, — отозвался он, закидывая лопату угля. — Норма. Потянет.
Я дал гудок. Короткий, злой. Предупреждение лесу: мы еще здесь. Мы не сдохли. И мы идем дальше.
Машина дернулась и поползла вперед, давя гусеницами окровавленный снег.
* * *
Мы вывалились из леса в долину ручья внезапно, словно пробка из бутылки шампанского. Тайга, до этого сдавливающая нас стеной елей, расступилась, открывая вид на ручей — то самое место, где черный камень выходил на поверхность.
Грохот «Ерофеича» здесь, на сдавленном ущельем реки пространстве, казался оглушительным. Эхо металось между заснеженными склонами, умножая стук поршней и лязг гусениц в десятки раз. Из трубы валил густой, черный дым, смешиваясь с белыми клубами пара. Мы выглядели как апокалипсис на выезде.
И вогулы нас заметили.
Люди у места добычи превратились в разворошенный муравейник. Их фигурки в меховых парках заметались — кто-то упал, пытаясь бежать по глубокому снегу, кто-то закрывал голову руками.
Для них это было не явление техники. Для людей, живущих в железном веке, это был кошмар из легенд. Демон нижнего мира вылез из-под земли, чтобы сожрать всё живое, дыша огнем и паром.
Я видел, как воины хватаются за луки, но тут же опускают их, понимая всю тщетность сопротивления такому монстру. Стрелой можно убить медведя. Но как убить гору железа, которая ревет голосом тысячи гроз?
Они бежали. Рассыпались веером к кромке леса, ища спасения в тени деревьев.
Только один человек остался на месте.
Хонт-Торум.
Старый вождь стоял посреди утоптанной площадки, опираясь на свое копье с костяным наконечником. Он был маленькой, сгорбленной фигуркой на фоне надвигающегося четырехтонного чудовища. Ветер трепал полы его парки, седые волосы выбились из-под шапки.
Я видел его лицо. Он был бледен, губы сжаты в тонкую линию. Ноги его дрожали — я видел это даже с расстояния. Инстинкт самосохранения орал ему: «Беги, старик! Спасайся!». Но воля вождя, ответственность за род пригвоздили его к месту. Он не мог показать спину врагу, даже если этот враг был соткан из дыма и стали.
