— Глуши! — заорал я Архипу, когда до старика оставалось метров тридцать.
Кузнец перекрыл пар. Поршни сделали последние ленивые толчки — ЧУХ… чух… пшшш… — и машина замерла. Осталось только шипение стравливаемого давления и потрескивание остывающего на ветру металла.
В наступившей тишине было слышно, как стучит кровь в ушах.
Я снял шлем, бросил его на сиденье.
— Ждите здесь, — бросил я Архипу и Игнату. — Оружием не бряцать. Руками не махать. Улыбаемся и машем, парни. Мы с миром.
Я спрыгнул с высокой площадки в снег. Он хрустнул под сапогами.
Я шел медленно, показывая пустые руки.
Хонт-Торум следил за мной, не мигая. Его узкие глаза расширились, когда он узнал меня, но копье он не опустил.
— Здравствуй, Хонт-Торум Ойка, — громко сказал я, остановившись в паре шагов. — Я обещал прийти за черным камнем. Я пришел.
Старик судорожно сглотнул. Его взгляд метнулся за мое плечо, к дымящейся громаде «Ерофеича», потом вернулся ко мне.
— Огненный Шаман… — прохрипел он. Голос его дрожал, как осенний лист. — Ты… ты привел с собой смерть? Что это за зверь?
Он ткнул наконечником копья в сторону машины.
— Это не смерть, отец. Это жизнь, — я улыбнулся, стараясь выглядеть максимально дружелюбно, хотя у самого поджилки тряслись после волчьей атаки. — Это мой железный олень. Он не ест ягель. Он ест тот самый черный камень, который вы не берете.
— Олень… — Хонт-Торум покачал головой, не веря. — У оленя есть рога и копыта. У этого… клыки и дым. Он ревет, как гром. Он страшен.
— Гром тоже страшен, но он приносит дождь, который поит землю, — парировал я, подходя ближе. — Подойди. Не бойся. Он сыт. Сейчас он спит.
Это была игра на грани фола. Если старик решит, что я привел демона, чтобы погубить его род, он может ударить копьем не задумываясь. И плевать ему на кровное братство.
Но любопытство — двигатель прогресса даже в тайге. И Хонт-Торум был вождем не просто так. Храбрости ему было не занимать.
Он сделал маленький, осторожный шаг. Потом еще один. Я видел, как напряжены его мышцы, готовые в любой момент отпрянуть.
Мы подошли к борту машины. Архип, свесившись с площадки, улыбался во все свои тридцать два (или сколько там у него осталось) зуба, стараясь выглядеть добрым дядюшкой, а не кочегаром из преисподней.
— Потрогай, — предложил я.
Хонт-Торум протянул руку в рукавице. Замер в сантиметре от клепаного бока котла, где изоляция из войлока и дерева берегла тепло.
— Он горячий? — спросил старик шепотом.
— Теплый. Как живой.
Вождь коснулся обшивки. Сначала одним пальцами. Потом ладонью.
Машина тихонько вздохнула — клапан стравил излишек пара. Хонт-Торум вздрогнул, но руку не отдернул.
Он повел ладонью по грубым клепкам, по деревянным тракам гусеницы, пахнущим дегтем и маслом. Нюхнул воздух — острую смесь угля, смазки и пара.
Его лицо изменилось. Страх уходил, уступая место чему-то другому. Благоговению смешанному с расчетом.
— Железо… — пробормотал он. — Много железа. И дерево. Это сделали люди?
— Я и мои люди, — кивнул я с гордостью. — Мы сковали его, чтобы не мучить лошадей. Чтобы приехать к тебе быстрее.
Хонт-Торум посмотрел на меня. В его глазах теперь читалось глубокое уважение. И понимание силы.
— Ты сильный шаман, Воронов, — сказал он просто. — Ты заставил железо ходить. Ты заставил огонь работать. Этого зверя нельзя убить стрелой. Его нельзя убить копьем.
Он опустил оружие, воткнув древко в снег.
— Но с ним можно торговать, — закончил он свою мысль, и хитрая искорка мелькнула в его глазах. — Ему нужно много еды. Очень много.
Я рассмеялся. Старый лис! Он мгновенно сообразил, что появление такого монстра означает резкий рост спроса на его товар.
— Много, — согласился я. — Видишь хвост за ним? Пять саней. Я хочу наполнить их все. Доверху.
— Пять… — Хонт-Торум прищурился, глядя на длинную вереницу волокуш. — Лошади столько не утянут. Даже десять лошадей сдохнут на перевале.
— Этот не сдохнет. Он сильный.
Вождь повернулся к лесу, где за деревьями прятались его испуганные соплеменники. Он набрал полную грудь воздуха и что-то крикнул на своем гортанном языке. Резко, повелительно.
Тишина.
Он крикнул еще раз, потрясая копьем.
Из-за деревьев начали появляться головы. Вогулы смотрели на нас с опаской, но, видя, что их вождь стоит рядом с чудовищем и его не съели, начали выбираться на свет.
— Это Огненный Шаман! — перевел мне Фома, который уже спрыгнул с волокуши и подошел к нам. — Он говорит: «Шаман приручил Железного Зверя. Зверь голоден. Кормите его, или он разозлится!»
Я усмехнулся. Хорошая интерпретация. Правильная мотивация персонала.
Работа закипела такая, какой этот распадок еще не видел.
Страх подстегивал лучше любого кнута. Вогулы таскали уголь, как муравьи. Они грузили антрацит в наши огромные сани корзинами, мешками, просто руками. Они старались задобрить «железного оленя», накормить его до отвала, чтобы он скорее ушел и не дышал на них своим едким дымом.
Мои парни — Архип, Игнат, Яков, Сенька, Фома — помогали увязывать груз, накрывать его рогожей. Мы набили волокуши с горкой. Двести пятьдесят пудов? Черта с два! Мы нагрузили все триста. Сани осели в снег по самые борта.
— Не жадничай, Петрович! — ворчал Архип, оглядывая гору угля. — Не стронет он это. Лопнет сцепка!
— Стронет! — я был пьян удачей. — У нас пара в котле — хоть до Луны лети.
Грузили весь день. Когда последний кусок угля был уложен, солнце уже коснулось горизонта. Стало холодать.
Я подошел к Хонт-Торуму.
— Спасибо, брат. Твой камень спасет моих людей от холода.
— Бери, — махнул рукой вождь. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на машину уже спокойно, как равный на равного. — Зверь сыт. Пусть уходит. Я пришлю гонца за топорами. Много топоров, Шаман. За такую гору еды — много топоров.
— Договорились. Будут тебе топоры. Но не раньше чем через полную луну.
Я поднялся в кабину.
— Ну, «Ерофеич», не подведи, — прошептал я, кладя руки на ледяные рычаги. — Покажи им класс.
Гудок. Длинный, прощальный. Вогулы закрыли уши руками.
Паровой клапан открылся. Дым, пар и грохот.
Гусеницы хрустнули, вгрызаясь в наст. Сцепка натянулась, зазвенела, как струна. Сани скрипнули, неохотно, тяжело срываясь с места.
И мы пошли.
Медленно, величаво, как ледокол сквозь паковые льды. Четыре тонны угля за спиной — запас, которого лагерю хватит на месяц теплой жизни. Мы везли не просто топливо. Мы везли независимость. Мы везли будущее.
Я оглянулся.
Хонт-Торум стоял на том же месте. Маленькая точка на фоне белого снега и черной земли. Он поднял руку в прощальном жесте.
Я ответил гудком.
Мы уходили в ночь, оставляя за спиной суеверный страх и забирая с собой так нужный нам уголь.
Глава 14
Жизнь — это зебра. То тебя пытаются съесть волки, то ты на коне. Ну, или на паровом вездеходе, что в данном случае одно и то же, только грохочет громче.
После того как мы пробили «угольный путь», дела на прииске пошли в гору так резво, что у меня иногда кружилась голова. «Ерофеич» трудился без устали. Это чудовище, порожденное бессонными ночами и инженерным отчаянием, оказалось на удивление живучим. Фома, с его смекалкой и природным чутьем, освоил управление за два дня. Он чувствовал машину, как живое существо. Разговаривал с котлом, гладил рычаги и клялся, что у «Ерофеича» есть душа, причем душа эта вредная, мужицкая, любящая крепкое слово и сытную топку.
Уголь тек рекой. Не черные золотые горы, конечно, но достаточно, чтобы печи гудели сыто, а в цехах и бараках можно было ходить в рубашках. По несколько ходок сделали на каждый прииск. Жизнь налаживалась. В лазарете стало пусто, школа гудела детскими голосами, а Архип уже требовал расширения кузницы, потому что «на таком угле, Андрей Петрович, грех подковы гнуть, тут пушки лить впору».
