Но был один человек, который не разделял всеобщего ликования.
Игнат.
Мой главный «волкодав» ходил мрачнее тучи. Он проверял посты по три раза за ночь, гонял дозорных до седьмого пота и постоянно нюхал воздух, как старый пес, чующий беду.
— Что не так? — спросил я его как-то утром, когда мы собирались в поездку к соседней артели. — Демидов притих. Волки разбежались. Чего ты дергаешься?
Игнат только сплюнул в снег и поправил перевязь с штуцером.
— Тихо больно, Петрович. Слишком тихо. Так не бывает. Когда враг молчит, он не спит. Он целится.
Я тогда отмахнулся. Мне казалось, что мы поймали удачу за хвост.
В тот день мы ехали на «Змеиный». Нужно было проверить, как там справляются с новыми насосами, и отвезти партию инструмента. Я решил ехать сам. Во-первых, проветриться. Во-вторых, Анна напросилась со мной.
Официально — для инспекции механизмов. Неофициально… ну, кого мы обманываем? Нам просто хотелось побыть вместе.
Мы ехали на широких, удобных санях, прицепленных к хвосту «Ерофеича». Впереди, на площадке, гордо восседал Фома, дергая за рычаги. Для страховки в соседних санях спереди сидели Савельев и Яков. Мы с Анной устроились сзади, укутанные в тулупы так, что торчали одни носы.
Погода стояла сказочная. Мороз и солнце, как у классика, только без дворянской хандры. Снег искрился так, что глазам больно, ели стояли в белых шапках, небо — синее и высокое.
— Знаешь, Андрей, — Анна сняла капюшон, подставляя лицо солнцу. Ей нравилась эта поездка. Щеки разрумянились, глаза сияли. — Я всё думаю про звездочку для ведущего колеса.
Я рассмеялся.
— Аня, помилосердствуй! Мы посреди красивейшего леса, птички поют (ну, если бы не грохот паровика), а ты про шестеренки?
— Это не просто шестеренки, — она повернулась ко мне, и я снова утонул в этих глазах. — «Ерофеич» — это прототип. Грубый, тяжелый. Он жрет топливо, как полк солдат кашу. Если мы хотим строить сеть, нам нужны машины легче. Быстрее.
— И что ты предлагаешь?
— Раздельную подачу пара на бортовые цилиндры, — она начала загибать пальцы в варежке. — Уменьшить диаметр ведущих колес, но увеличить передаточное число. И траки… Дуб хорош, но он намокает. Надо пробовать композит с проваркой в битуме. Или вообще переходить на литые звенья, как только Архип наладит литье.
Мы увлеклись. Я попросил Фому остановить машину на широкой прогалине, откуда открывался вид на распадок. Грохот стих, сменившись уютным посапыванием котла и шипением клапанов.
Мы спрыгнули в снег, чтобы размяться. Савельев молча слез с передних саней и занял позицию у «Ерофеича», сканируя лес. Привычка.
Я чертил веточкой на снегу схему новой подвески.
— Смотри, — говорил я, увлекаясь. — Если мы поставим сюда балансир… Простой, как на телеге, только мощнее. Мы снизим тряску. Машина перестанет ломать себе хребет на каждом пне.
— А как ты говорил? Торсионы? — подхватила Анна. — Ты сказал тогда про скручивание. Если взять пучок стальных прутков…
— Сложно в закалке. Пока не потянем. Но вот рессоры от кареты, если сложить пакетом…
Мы стояли близко. Слишком близко для делового разговора. Я видел, как пар от её дыхания смешивается с моим. Спор был жарким, азартным. Мы снова были теми двумя сумасшедшими, что спасали котел от взрыва.
— Ты неисправима, — улыбнулся я, глядя на неё. — Другие барышни мечтают о балах и кринолинах, а ты хочешь варить битум для гусениц.
— А ты имеешь что-то против? — она лукаво прищурилась, и на её щеке появилась та самая ямочка, от которой у меня внутри что-то сладко екало.
— Я? Боже упаси. Я в восторге.
Я хотел взять её за руку. Инстинктивно. Просто потянул ладонь.
Савельев, стоявший метрах в десяти от нас, вдруг резко повернул голову. Его лицо вмиг закаменело. Он смотрел куда-то на кромку леса, медленно смещаясь в нашу с Аней сторону.
— Андрей Петрович… — начал было он спокойно, но голос его сорвался на рык.
В кустах, метрах в ста от нас, что-то блеснуло. Холодный, недобрый блик. Солнечный зайчик на вороненой стали.
Я даже не успел понять, что это. Мозг еще обрабатывал информацию — «блик», «опасность», — а тело Савельева уже действовало.
— ЛОЖИСЬ!!!
Этот крик был страшнее волчьего воя.
Старый казак не побежал. Он прыгнул. Прыгнул с места, как барс, сбивая меня с ног. Тяжелое тело в тулупе рухнуло на меня, впечатывая в снег, выбивая воздух из легких.
ХЛЕСТЬ!
Звук был сухим, коротким. Как будто сломали сухую ветку прямо над ухом.
Никакого киношного «бабах». Просто щелчок кнута.
И сразу за ним — глухой, мокрый звук удара пули о живую плоть.
Я лежал в сугробе, задыхаясь под тяжестью Савельева, и мозг отказывался верить. Вокруг была тишина. Птицы не пели. Ветер не шумел.
Только где-то далеко, на пределе слышимости, эхо выстрела гуляло по распадку.
— Савельев? — прохрипел я, пытаясь выбраться.
Он не ответил. Его тело на мне стало вдруг невыносимо тяжелым и обмякшим.
— К БОЮ!!! — завопил Фома с площадки «Ерофеича», и тут же грохнул ответный выстрел — Яков палил из ружья наугад, в сторону леса.
Я спихнул казака с себя. Снег под ним стремительно окрашивался в алый цвет. Темный, густой и пугающе яркий на белом фоне.
Пуля, предназначавшаяся мне, ударила его в спину, где-то на уровне лопатки.
Анна стояла на коленях рядом, закрыв рот руками. В её глазах застыл ужас.
Я перевернулся, вжимаясь в снег, дернув её за одежду.
— Аня! Ползком! За гусеницу! Живо!!!
Реальность вернулась с визгом пули, которая взбила фонтанчик снега в полуметре от моей головы.
Нас убивали. Прицельно и хладнокровно. Посреди белого дня. Игнат был прав. Враг не спал. Он целился.
* * *
А потом пришла боль. Не моя. Его.
Савельев хрипел мне прямо в ухо, булькающе, страшно, и этот звук заставил меня действовать быстрее, чем заработал мозг.
Кровавое пятно расползалось с пугающей скоростью, как чернила на промокашке.
— Всем ложись!!! — заорал я диким голосом, вжимая голову в плечи.
Где-то справа, со стороны «Ерофеича», грохнул выстрел — это Яков, не видя цели, просто палил в «зеленку» для острастки. Следом треснул штуцер Фомы.
Анна упала рядом. Её лицо было белее мела, глаза огромные, черные от расширенных зрачков. Она не кричала. Она просто ползла ко мне, к Савельеву, на коленях, прямо по окровавленному снегу, судорожно пытаясь прижать руки к его спине.
— Андрей… — только и выдохнула она, и в этом шепоте было столько ужаса, что у меня внутри все похолодело.
Я рванул ворот тулупа Савельева. Ткань затрещала.
— Не лезь! — рявкнул я Анне, отстраняя её. — Санитарную сумку! Живо!
В этот момент я перестал быть инженером, строителем и «барином». Я снова был фельдшером «Скорой».
Дырка была в спине. На уровне левой лопатки. Края рваные, тулуп пробит, сукно вдавлено внутрь вместе с пулей. Кровь шла не фонтаном, слава богу, но сочилась уверенно, темно-вишневой струей.
— Гадство… — прошипел я, прижимая ладонь прямо к ране, чувствуя горячую, липкую влагу.
Савельев дернулся, его веки дрогнули. Он открыл глаза — мутные, подернутые пеленой боли, но всё ещё живые. Губы его растянулись в жутковатой, окровавленной ухмылке.
— Не достал… гад… — прохрипел он, и на губах запузырилась розовая пена.
— Молчать! — скомандовал я, чувствуя, как мелко дрожат собственные пальцы. — Береги силы, Ефим Григорьевич. Молчи, тебе говорят!
Анна сунула мне в руки мой же походный набор. Я выхватил ножницы, разрезая пропитанную кровью рубаху.
Свист пули над головой заставил нас всех вжаться в снег.
— Вижу блик! — заорал Яков, который уже спрыгнул с саней и залег за гусеницей «Ерофеича». — В подлеске! У самой толстой ели!
БА-БАХ!
Его штуцер рявкнул так, что с веток посыпался снег.
В лесу воцарилась тишина. Зловещая, звенящая тишина, в которой хриплое дыхание Савельева казалось громом.
