— Ушел? — спросила Анна, не отрывая взгляда от леса.
— Или ушел, или выжидает, — процедил я, не прекращая осмотр.
Я прощупывал рану. Пуля вошла глубоко, но…
Стоп.
Я наткнулся пальцем на что-то твердое. Не кость. Деформированная пуля.
— Повезло тебе, старый черт… — выдохнул я, чувствуя, как от сердца отлегает огромный ледяной камень.
— Что? — Анна наклонилась ниже, её волосы коснулись моего лица.
— Лопатка, — быстро сказал я, вытирая пот со лба окровавленным рукавом. — Пуля шла на излете. Или пороха пожалели, или расстояние большое. Пробила тулуп, мышцы, но застряла в кости.
Я посмотрел на розовую пену на губах казака.
— Жить будет. Если крови не потеряет много.
— Бинт, — Анна уже протягивала мне скрутку, её руки дрожали, но действовала она четко. — Тампонируй.
Я затолкал марлю в рану, туго, жестко. Савельев зарычал сквозь стиснутые зубы, выгнувшись дугой.
— Терпи, брат, терпи! — приговаривал я. — Больно — значит живой. Мертвым не больно.
Мы работали в четыре руки. Я держал тампон, Анна быстро, ловко накладывала давящую повязку поверх тела, прямо по тулупу, чтобы не морозить его.
— Фома! — крикнул я, не оборачиваясь. — Разворачивай машину! Бортом к лесу! Прикрой нас!
«Ерофеич» взревел, выпустив клуб черного дыма. Гусеницы скрежетнули, и многотонная туша начала медленно поворачиваться, создавая стальной щит между нами и невидимым стрелком.
Мы закончили перевязку. Руки были по локоть в крови. Савельев дышал тяжело, с присвистом, но ровно. Кровотечение замедлилось.
— Ну что, Ефим Григорьевич, — я склонился над ним, заглядывая в глаза. — Рано тебе к апостолу Петру. Там очередь, да и без доклада не пустят.
Казак слабо улыбнулся, показывая красные зубы.
— А ты… фартовый, Петрович… — прошептал он. — И главное, что сам… цел… А меня уж подлатай.
Меня передернуло. Я только сейчас осознал, что пуля летела в меня. Савельев увидел блик. Савельев прыгнул. Он поймал этот свинец своей спиной, подарив мне жизнь.
Я сжал его здоровую руку.
— Ты мне брат теперь, Ефим. Слышишь? Брат. Вытащу. Зубами выгрызу, но вытащу.
Я поднял голову. Фома уже бежал к кромке леса, пригибаясь, перебежками. Яков страховал его с саней.
— Не суйтесь глубоко! — крикнул я. — Это может быть засада!
Фома скрылся в деревьях. Минуты тянулись, как резина. Анна сидела прямо на снегу, не обращая внимания на холод, и держала голову Савельева на коленях, гладя его по седым, слипшимся от пота волосам.
— Тихо, тихо… — шептала она, как ребенку. — Сейчас поедем. Сейчас в тепло. Арсеньев посмотрит. Всё будет хорошо.
Наконец, из леса вышел Фома. Лицо у него было черное, злое. В руках он что-то держал.
Он подошел к нам, тяжело дыша, и бросил на снег рукавицу.
— Ушел, сука, — сплюнул он. — Как призрак растворился. Снег только примят за елкой. Лыж нет, следы на снегу глубокие.
Я взглянул на рукавицу.
— Не охотник, — констатировал Фома. — И не разбойник с большой дороги. Те бы из мушкетов палили или картечью. А это… штуцер нарезной скорее всего. Дорогой. Английский, поди.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал то, что и так знал.
— По твою душу приходили, Андрей Петрович. Точно.
— Я понял, — кивнул я, вглядываясь в подлесок.
Холодная ярость поднималась внутри.
Кто-то очень хотел моей смерти.
— Грузим, — скомандовал я, вставая. Ноги были ватными, но голос звучал твердо. — Аккуратно. На сани. Аня, ты с ним. Следи за повязкой. Если кровь проступит — дави сильнее.
Мы подняли Савельева. Он застонал, но сознание не потерял. Уложили на волокушу, укутали шкурами.
Я забрался на площадку к Фоме.
— Ну что, — кивнул я парню. — Давай, жми на всю железку. До лазарета надо долететь мухой. Плевать на уголь, плевать на ресурс. Жми!
«Ерофеич» рванул с места так, что сани занесло.
Я стоял, вцепившись в поручень, и смотрел на уплывающий назад лес. Где-то там, в белом безмолвии, был человек, который только что пытался меня убить. И он вернется. Я знал это.
* * *
В лазарете пахло кровью, карболкой и тем специфическим железистым духом, который неизменно сопровождает смерть, топчущуюся у порога.
Арсеньев, закатав рукава рубахи, уже мыл руки в тазу с хлорной водой. Спина его, обычно сутулая, сейчас была прямой, как струна. В глазах старого доктора я видел не страх, а холодную сосредоточенность хирурга.
Савельев лежал на столе. Бледный, как полотно, с липким потом на лбу. Дышал тяжело, но — благодарение всем богам инженерии — без того страшного булькающего звука, который я боялся услышать больше всего.
— В рубашке родился, — быстро говорил я, натягивая чистый фартук. — Пуля шла на излете. Угодила в самую толстую часть лопатки. И застряла.
Я провел пальцем рядом с раной. Савельев дернулся.
— Кость не пробила, даже не раскрошила — просто ввязла, как гвоздь в дубовую доску. Легкое чистое, пневмоторакса нет.
Арсеньев кивнул, бросая короткий взгляд на мои руки.
— Это чудо, коллега. Просто достать и зашить?
— Да. Как занозу. Глубокую, свинцовую занозу. Мышцы порваны, крови много, но жизненно важные не задеты. Вы справитесь, Павел Игнатьевич. Вы лучший хирург на ближайшие сотни верст. А я… — я посмотрел на распростертое тело казака, который закрыл меня своей грудью. — А я пойду делать то, что должен. Мстить.
Я сорвал фартук, так и не завязав тесемки.
— Аня! — рявкнул я в приоткрытую дверь, где маячила бледная тень моей радистки.
Она влетела мгновенно.
— Я здесь.
— Марш в радиорубку. Срочно! Эфир — на полную мощность.
Я схватил со стола лист бумаги, макнул перо в чернильницу так, что брызги полетели на пол, и быстро, размашисто набросал таблицу кодов. Голосом мы передавать еще не научились — наши искровые передатчики умели только трещать морзянкой. А времени выстукивать поэмы не было.
— Слушай задачу. Код «Один» — сбор всех командиров. Код «Волк» — обнаружен враг. Код «Кольцо» — окружение. Код «Топь» — гнать к болотам. Передавай циркулярно, без остановки. И объявляй сбор всех с оружием.
Она пробежала глазами по строчкам, кивнула, закусив губу.
— Поняла. Отправлю.
— С Богом.
Я вышел из лазарета в морозный воздух. Злость внутри меня не кипела — она застыла ледяной глыбой, тяжелой и острой.
У крыльца уже стояли сани-волокуши. Но ждали меня не только бородатые мужики с ружьями. Рядом с Игнатом, переминаясь с ноги на ногу, стояла шеренга моих «радистов» — лучших учеников из школы, которых Аня натаскивала последние недели. Ванька, Прошка, Сенька-малой и еще трое ребят постарше.
Только у них, с их гибкими пальцами и свежей памятью, получалось быстро работать с ключом. Мужики в азарте погони просто поломали бы технику или спутали точки с тире.
На санях были закреплены наши тяжеленные переносные рации — ящики, обшитые войлоком, с торчащими усами антенн. Пуда по полтора каждый, с аккумуляторами.
— Готово? — спросил я, беря в руки протянутый Игнатом штуцер.
— Так точно, — глухо отозвался он. — Кузьма своих поднял. Елизар охотников собрал. Все выходы к тракту перекрываем. К каждой группе приставили по мальцу с «трещоткой». Своих не бросим, тащить поможем, главное — чтоб связь была.
— Ванька, ты со мной, — скомандовал я самому шустрому. — Твоя задача — слушать эфир и бить то, что я скажу. Ошибешься — уши оборву. Понял?
— Понял, Андрей Петрович! — мальчишка шмыгнул носом. Глаза у него горели не страхом, а азартом большой игры.
— По коням! То есть, на лыжи!
Тайга ожила.
Это была странная охота. Без криков, без улюлюканья. Двести злых мужчин шли молча, цепью. Тишину нарушал только скрип снега и сухой, резкий треск морзянки в морозном воздухе.
Мы шли по следу. Снайпер был профи, шел хитро, петлял. Но он не учел одного: против него работала не толпа с вилами, а единый организм, связанный невидимыми нитями радиоволн.
