Меткий стрелок. Том IV (СИ) - Вязовский Алексей

Стоило начаться сеансу, в зале воцарилась звенящая тишина. Калеб, глубоко вдохнув, запрокинул голову. Его тело начало подрагивать, словно била лихорадка. Из уст донеслись низкие, гортанные звуки на суахили, наполненные какой-то древней, первобытной силой. Я незаметно надавил на правую педаль. Столик издал глубокий, резонирующий стук.

В этот момент Картер внес в зал холст, закрепленный на легком мольберте. Поставил снизу и сверху две мощные электрические лампы, включил их. Даже со своего места я чувствовал их жар. Должно сработать! Ведь во время наших опытов все прошло успешно.

— Дух пришел! — громко проговорил я. — Он готов оставить нам свое послание!

На холсте, до этого совершенно белом, начали проступать неясные, темные очертания. Сначала это были лишь размытые пятна, затем они стали приобретать форму, словно невидимая рука водила по нему невидимой кистью. Все присутствующие замерли, их глаза были прикованы к холсту. Конан Дойл, кажется, даже забыл дышать. Грейвс, до этого сохранявший свою циничную усмешку, теперь смотрел с открытым ртом, его монокль чуть сполз на нос.

Изображение становилось все более четким. На черном фоне, словно выхваченные из глубины веков, вначале появилось изображение «парада планет», потом огромные, стилизованные глаза, с обведенными линиями, напоминающими кошачьи. Над ними, парил величественный, но странный символ, похожий на крылатый солнечный диск, но его крылья были сплетены из геометрических узоров, а сам диск излучал пульсирующее свечение. Вокруг глаз и диска вились линии, напоминающие звездные дорожки, а внизу, словно на фундаменте, были изображены несколько непонятных, но величественных фигур людей-гигантов. Они были получеловеческими, полуживотными, с чертами сфинксов и богов Египта, но их лица были скрыты в тени, а руки тянулись к небу. Вся картина была наполнена древней тайной — я работал над ней целый день. Надо было «насыпать» как можно больше мистических элементов. Дабы зрителям было что потом обсуждать.

Когда картина полностью проявилась, раздался дружный «ах».

— Что… что это? — прошептал Конан Дойл, его голос был полон благоговения. — Это… это невероятно!

Я сделал глубокий вдох. Мой час настал. Я просигнализировал Калебу, тот начал «вещать». А я переводить.

— Дух художника из загробного мира оставил нам послание. Послание, которое говорит о вечности, о цикличности бытия, о неустанном поиске человечества. Эти глаза, господа, — я указал на холст, — Смотрят на нас из глубин космоса. Они видят прошлое, настоящее и будущее. Крылатый солнечный диск — это символ божественного начала, вечного движения, что пронизывает вселенную. Геометрические узоры — это нити судьбы, что связывают все живое. Фигуры сфинксов и богов — это хранители древних знаний, что передаются из поколения в поколение, ожидая того, кто будет способен их понять. Открытый глаз в центре, символ Око Ра, символ прозрения, внутреннего света, что скрыт в каждом из нас. Духи призывают нас к познанию, к поиску истины, к осознанию нашей роли в великом колесе бытия. Они предупреждают, что без света знаний, без постижения древней мудрости, человечество обречено блуждать во мраке, повторяя ошибки прошлого, забывая о своей истинной природе.

Фууух. Аж утомился вещать этот возвышенный бред. Но народ проняло по-новой.

У Конан Дойл, пораженного моими словами, глаза были влажными от волнения. Он, кажется, полностью погрузился в мистический транс. Даже раскачивался. У журналиста исчезла с лица циничная усмешка, и появилась смесь благоговения и страха. Он, похоже, поверил.

— Это… это будет сенсация! — выдохнул он, его голос был хриплым. — Сегодня же телеграфом все в «Таймс» отправлю. Это… это изменит мир!

Да, дорогая «акула пера», изменит. И ты даже не представляешь, как!

Картина «сработала», теперь было важно быстро ее унести. Картер, отключил лампы, в зале опять стало темно — лишь одна свеча на столе освещала все. Менелик начал благодарить духов за послание, я переводить. Пока мы прощались, картину унесли. Можно было заканчивать сеанс.

Ажиотаж, вызванный статьями в английской прессе, был ошеломляющим. Весь европейский светский мир теперь говорил о «Менелике Светлом» и его удивительном даре. Очередь на сеансы растянулась на месяцы вперед. Калеб стал настоящей звездой, и его имя звучало повсюду.

Весь этот ажиотаж привел к тому, что, как говорится, клюнула крупная рыба. На один из сеансов в середине сентября пришел князь Лев Павлович Урусов, русский посол во Франции.

Я встретил его в гостиной, куда он приехал в своем посольском экипаже, запряженном четверкой вороных. Урусов был мужчиной лет шестидесяти, с высоким, аристократическим лбом и густыми, седыми бакенбардами. В манерах чувствовалась привычка к власти, к беспрекословному подчинению — он даже явился к нам со своей свитой. Охрана, секретари…. На нем был строгий, безупречный мундир, украшенный орденами и медалями, а в руке он держал перчатки из тонкой кожи. В целом, князь, выглядел как ожившая гравюра из истории Российской империи, человек, который не просто служил государству, но был его воплощением.

Мы познакомились, Урусов поучаствовал в спиритическом сеансе. По его лицу было непонятно — произвел он на него впечатление или нет. Не было никаких сюрпризов с тайнами посла — я не могу делать ставку на скандалы, когда все висело на тонкой нитке.

Уже на фуршете, после сеанса, Урусов отвел меня в сторону, открыл свой портсигар.

— Спасибо, не курю — отказался я

Урусов взял сигару, отрезал кончик и медленно, с достоинством, прикурил ее от свечи, которую услужливо поднес Джозайя. Дым тонкой струйкой поплыл вверх, рассеиваясь в причудливом танце. Он сделал несколько глубоких затяжек, прежде чем заговорить снова.

— Я признаться, был настроен скептически, граф — произнес он, выпуская кольцо дыма — Весьма. Но ваш… провидец… его дар поистине впечатляет. И эти истории… о Тутанхамоне, о Нефертити. Мне кажется, что вы еще от себя что-то добавляете. Нет? Ну ладно. А это правда, что вы говорите по-русски?

— Так и есть — перешел я на родной язык — У меня предки из России.

Пришлось коротко выдать легенду про староверов. И это не сильно понравилось послу. Но он сумел скрыть эмоции, перешел к делу.

— Мне пришло письмо — произнес он, извлекая из внутреннего кармана сюртука небольшой, запечатанный конверт из плотной бумаги, украшенной гербовой печатью. На ней красовался двуглавый орел, венчающий корону, и вензель. — От Великой княгини Анастасии Николаевны. Она входит в августейшую семью через своего супруга, герцега Лейхтенбергского. Пожалуйста, отнеситесь со всем вниманием.

Он передал мне письмо. Я начал читать, погружаясь в витиеватые фразы, написанные изящным, каллиграфическим почерком.

Послание было написано на французском языке. Великая княгиня Анастасия Николаевна выражала в нем свое глубокое восхищение «необыкновенным даром» Менелика. Она упоминала статьи в «Таймс», в «Фигаро», которые произвели на нее неизгладимое впечатление. «Небо послало нам нового пророка, способного утешить сердца и пролить свет на тайны бытия», — писала она, и в ее словах чувствовалась искренняя вера. Далее следовало прямое приглашение: Менелик и я, граф ди Сан-Ансельмо, были приглашены в Россию. В Санкт-Петербург. К царскому двору. Чтобы провести сеансы для ее семьи и, возможно, для самого императора Николая II и императрицы Александры Федоровны. Она даже упоминала о готовности компенсировать все расходы и предложить «щедрое вознаграждение», сумма которого, разумеется, не уточнялась.

Я дочитал письмо, медленно сложил его, пряча обратно в конверт. После этого изобразил на лице легкое удивление, хотя внутри испытывал огромное удовлетворение.

Возле царской семьи, в их ближайшем окружении, действовали несколько групп влияния, каждая из которых пыталась использовать мистицизм и спиритизм в своих целях. Среди них особенно выделялись сестры Стана и Милица Черногорские, прозванные в народе «черногорками». Наперсницы императрицы, ее лучшие подруги. Они были известны своим увлечением оккультизмом, крутили столики, устраивали спиритические сеансы, которые, по слухам, проходили весьма «горячо», с различными «чудесами» и «откровениями». Вот кто стоял за этим приглашением.