Медоед 9 (СИ) - Гудвин Макс

И тут, из главного здания — администрации тюрьмы, того самого, где меня допрашивали, — выбежали люди. Много. Человек двадцать, наверное. Тоже в форме и тоже с оружием и в броне. Они бросились врассыпную, пригибаясь, падая, вставая снова — и на ходу обстреливали позицию тех, кто ворвался снаружи.

Обоюдные очереди взрывали эту темноту вспышками, и я видел их лица — перекошенные, кричащие, даже если крика не было слышно за стрельбой.

А потом с той стороны — где были проломлены ворота, — заработал пулемёт.

Длинной очередью, бьющей по администрации с каким-то звериным упорством. Пули сшивали бетонные стены, выбивали крошку, заставляли людей в форме падать на землю. Залечь от пулемёта удалось всем, а в условиях практически ровной местности и без единого укрытия между блоками и воротами, залечь навсегда. Они умирали. Кто-то сразу, кто-то с криком, который я не слышал, но видел их распахнутые рты, залитые кровью лица, руки, вцепившиеся в автоматы. А потом в здание администрации влетела «марковка», похоже из РПГ-7.

Я не услышал свиста — только удар. Гулкий, утробный, заставивший всё вокруг вздрогнуть. Здание изверглось огнём изнутри — и полыхнуло. Окна вылетели наружу, выбрасывая осколки стёкол, искорёженные рамы, куски мебели. Входную дверь с петель сорвало, она перелетела через залегших охранников и шлёпнулась в десятке метров от них.

Части мебели, стульев, шкафов и столов разлетелись щепками по округе.

Пламя словно бы лизнуло небо, и сразу же стало жарче — даже здесь, у соседнего блока.

Я перевёл взгляд на офицера — того самого, которого держал на прицеле, который привёл меня к решётке. Он стоял, прижавшись спиной к бетонной стене, и смотрел на горящее здание с выражением, которое я не мог прочитать.

— Где хранят вещи заключённых? — спросил я, дёргая его за грудки.

Он посмотрел на меня. Глаза бегали, а губы тряслись. Он явно не ожидал такого вопроса в разгар огненного и грохочущего кабздеца. Стрелковый бой — это другое, это не артой друг друга кошмарить за древний храм. При всём уважении к арте, страшнее стрелкового боя только рукопашная, а страшнее рукопашной — дроны. Этому меня научил гадина Тим.

— Где мои вещи хранятся? — повторил я.

Он сглотнул. Кивнул куда-то вправо — туда, где горело здание администрации.

— Там… — проговорил он.

— Показывай дорогу. Бегом. — приказал я.

И потащил его туда.

— Смотри, узники из четвёртого блока! — заговорили по-русски со стороны ворот.

Я помахал ребятам с «Вивальди» рукой и подобрал автомат у лежащего окровавленного камбоджийца. Его броня была прошита в нескольких местах, насквозь. Занятное дело: когда только придумали пулемёт, он считался таким супероружием, что думалось — войны более невозможны. Но потом люди придумали ставить пулемёты на технику, а технику укреплять бронёй… Вечное соревнование меча и щита. Я помню, как некоторые ребята чурались бронежилетов в Чечне, да и в Афгане, потому что от пули он всё равно не спасал и давал возможность страшного рикошета внутри от задней пластины при попадании в грудную. На камбоджийцах был класс брони БР2 или 3, а пулемётную пулю не всякий пятый класс остановит, особенно если две пули примерно в одно место. А вот усилить бронёй тот же УАЗик или положить броню под себя, едя на БТРе сверху, — запросто.

— Кажись, наш! Прямо по фронту, мирняк ведёт! — кричали на русском.

Я обернулся на мгновение, не сбавляя шага. В проёме разбитых ворот, на фоне огня, за бетономешалкой, мелькали фигуры в зелёном камуфляже с красным скотчем на рукавах.

— Во всех, кто босиком, не стрелять! — отдал кто-то приказ.

И тут же, подтверждая команду, кто-то другой подхватил её дальше, передавая как по цепочке.

А в ворота тем временем начали втекать другие люди. Тоже в красном скотче, тоже в камуфляже. Они шли быстро, пригибаясь, перебежками, рассредоточиваясь по территории. Вышки, к этому моменту, уже захлебнулись и не отстреливались — последняя, что держалась, замолчала, когда кто-то из штурмующих забросил внутрь гранату.

Я, пригибаясь, потащил офицера к горящему зданию администрации. Глядя, как идущие за мной босоногие подбирали оружие жандармерии.

И я наконец-то вошёл внутрь, а внутри было хуже, чем снаружи.

Дым стоял стеной — едкий, чёрный, с примесью горелого пластика, от чего сразу запершило в горле, а глаза заслезились. Пламя уже не бушевало — оно горело кое-где. Коридор, по которому меня вели в первый раз, теперь был неузнаваем: стены в копоти, на полу — мусор, куски штукатурки, какие-то бумаги, ещё не успевшие заняться, но уже почерневшие по краям.

Потолок кое-где просел, открывая тёмные провалы, откуда сыпалась крошка и капала вода.

Офицер кашлял, давился дымом, но шёл. Я тащил его за шиворот, не давая остановиться — остановка здесь означала лечь на пол и больше не встать, задохнувшись.

— Туда! — прокричал он, показывая в конец коридора, где ещё не всё было объято огнём.

Я потянул его за собой, перешагивая через обломки.

Сзади, из разбитых окон, доносились крики, стрельба, команды. Чьи-то — по-русски. Чьи-то — на кхмерском. И вдруг, сквозь этот грохот, чётко и громко:

— Быстрее! — крикнул я офицеру, толкая его в спину.

Мы свернули в боковой коридор, где огня почти не было, но дым клубился по полу, как туман. Здесь воздух был чуть чище, и можно было вздохнуть, не кашляя до хрипоты.

— Где? — спросил я, оглядываясь.

Офицер, тяжело дыша, показал на дверь в конце коридора — железную, с ручкой-скобой и задвижкой и кодовым замком.

Офицер остановился у порога, тяжело опираясь рукой о косяк. Посмотрел на меня — и вдруг его лицо изменилось. Страх не ушёл, но он сделал выбор в пользу жизни.

— Генерал Ме, — произнёс он, сильно шепелявя, срываясь на кашель, но глядя прямо в глаза. — Я не хочу умирать. Могу ли я сражаться за вас?

Он спросил это так, словно от ответа зависела вся его дальнейшая жизнь.

Я посмотрел на него. На потные, перепачканные сажей глаза. На дрожащие руки. На форму.

— Не за меня, — произнёс я, разделяя слова. — За себя. И за весь камбоджийский народ.

Он кивнул.

— Открывай хранилище и снимай обувь, — приказал я.

А после того как он открыл, я толкнул дверь. За ней оказалось небольшое помещение — комнатка, заставленная металлическими стеллажами, с прозрачными ящиками, как тот, на котором сидел смотрящий в моей хате.

Ящики стояли ровными рядами — пластиковые, полупрозрачные, с бирками, на которых маркером было выведено что-то на кхмерском. Иероглифы, цифры, непонятные сокращения. Я не стал вникать. Я искал даты.

Сегодняшнее число я запомнил на всю жизнь, когда считал свои шансы, когда слушал капанье воды из ржавого крана, когда вдавливал спину в холодную бетонную стену. 10 октября 2025 года.

Мой взгляд пробежал по полкам, выхватывая бирку за биркой. 9 октября. 8 октября. 7-е. Вот — 10-е.

Три бокса. С одинаковой маркировкой. Я дёрнул первый — крышка не поддалась, пришлось рвать пластиковую стяжку. Под ней оказалась одежда. Моя чёрная форма — взятая сюда на всякий случай, спортивный костюм — куртка и штаны, футболка, носки и мои кроссовки. Всё это лежало аккуратно сложенным, словно одежду приготовили для примерки или для продажи, возможно мне же.

Я отложил шмотки в сторону. Не сейчас. Сначала связь и информационная поддержка и, я вытащил: Сотовый, зарядку, кабели, наушники и — Тиммейта!

Чёрный, холодный и безжизненный. Я сжал его в ладони, зажимая боковую кнопку. На секунду показалось, что ничего не произойдёт. Что он умер, не желая доставаться врагу. Что батарея села окончательно, или его залили водой, или ещё что-то.