Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

Мне и нужно было больше. Я развернул носовой платок и положил обугленный корень на предметное стекло.

Сначала посмотрю обычным способом. Под лупой при свечном свете срез корня выглядел плотным, волокнистым, с концентрическими кольцами.

Сердцевина маслянистая, темная, с тем самым синеватым, почти фиолетовым отливом, что я заметил в камине. Наружная кора обгорела и осыпалась, но с одной стороны сохранился фрагмент.

Буроватый, шершавый, с мелкими поперечными рубцами в местах, где отходили корешки. Форма характерная, узловатая, суживающаяся книзу, похожая на скрюченную репу или на маленький уродливый кулак.

Я знал десяток растений с таким корневищем, половина из них была безобидна.

Дальше запах. Я срезал ножом тонкую стружку с уцелевшей сердцевины и растер ее стеклянной палочкой на бумаге.

Запах поднялся отчетливее, сладковатый, чуть маслянистый, с той горькой химической нотой на самом конце вдоха, что бывает у алкалоидов. Тот же, что я ощутил у лица покойного.

Дальше начиналась собственно работа.

Я взял крохотную навеску, с булавочную головку и поместил в пробирку. Добавил несколько капель разбавленной серной кислоты и подержал над спиртовкой, не доводя до кипения.

Покачивал пробирку, пока стружка не разбухла и жидкость не помутнела. Если в корне есть алкалоид, кислота выведет его в раствор в виде соли.

Потом дал остыть, отфильтровал через сложенный вчетверо кружок фильтровальной бумаги в чистую пробирку и подщелочил каплей аммиака. Так, чтобы алкалоид перешел в свободное основание.

Добавил несколько капель хлороформа из плотно закрытого флакона, закрыл пробирку пробкой и встряхивал полминуты, глядя, как жидкость разделяется на два слоя. Мутный верхний и прозрачный тяжелый нижний.

Осторожно, пипеткой, я отобрал нижний, хлороформный слой и капнул на три предметных стекла, дав растворителю испариться. На стеклах остался едва различимый белесый налет.

Вот теперь можно было провести анализ.

На первое стекло я капнул реактив Майера. Если алкалоид есть, выпадет муть.

Муть получилась мгновенно, раствор побелел, как разбавленное молоко.

Значит, это алкалоид. Но алкалоидов на свете сотни, большинство из них есть в любой аптеке.

На второе стекло я нанес каплю концентрированной серной кислоты и следил, наклонив стекло к свече.

Сначала не было ничего. Потом по краю капли поползла окраска.

Сперва бледная, желтоватая, потом гуще. Через полминуты она налилась ровным, глубоким фиолетово-пурпурным цветом, какой бывает у церковного облачения на Страстной.

Я отставил стекло и посидел неподвижно.

Фиолетовая реакция с серной кислотой у алкалоида, извлеченного из синеватого маслянистого корня, это не значит ничего определенного. Дюжина веществ дает похожий цвет.

Но в сочетании с формой корневища, запахом, с тем, что я видел на лице покойного, судорогой челюстей, выгнутой шеей, пеной и синевой ногтей, это складывалось в одно короткое слово, которое я знал по учебнику токсикологии и очень не хотел писать в блокнот.

Для чистоты эксперимента я сделал третью пробу, по-другому.

Смочил кончик стеклянной палочки в первом, водном экстракте и осторожно коснулся им кончика собственного языка. Держал секунду. Потом сплюнул и прополоскал рот водой из кувшина.

Сначала ничего не было.

Потом язык начал неметь.

Онемение пошло от кончика, разлилось по краям, поднялось к небу. Следом за ним пришло странное, отчетливое ощущение мурашек.

Будто по губам провели чем-то холодным и колючим. Оно держалось минуты три, потом медленно отпустило.

Я записал в блокнот название, теперь уже уверенный на сто процентов.

Аконит. Корень борца, он же волчий корень, монаший клобук.

Алкалоид аконитин, один из самых сильных растительных ядов, известных человеку. В дозе на кончике ножа, он убивает взрослого мужчину за два-три часа.

Сперва жжение и онемение во рту, потом в конечностях, потом рвота, судороги, нарастающая слабость дыхательных мышц. Затем смерть от паралича дыхания при полном, до самого конца, сохранении сознания.

Я откинулся на стуле и посмотрел на свечи.

Все сходилось и почти все было неправильно.

Аконит объяснял судорогу, синеву ногтей, пену и удушье. Аконит объяснял, почему доктор Кэмпбелл, практикующий врач с тридцатилетним стажем и далеко не дурак, отказался писать свидетельство о смерти. Он видел то же, что и я, и понимал, что это не инфаркт.

Но это не объясняло главного.

Аконит это яд, который принимают внутрь. С едой, напитками или с лекарством.

Он действует, попав в желудок или на слизистую. В этом случае мне следовало искать, из какой чашки Артур Банкер пил в тот вечер и кто эту чашку подавал.

Но обугленный корень лежал в камине, где его жгли. А сожженный аконит это не яд, это просто дым и зола.

Алкалоид при горении разлагается. Сколько бы корней ни бросили в огонь, отравить человека этим нельзя. Не так, во всяком случае. Не в комнате с горящим камином и открытой тягой.

Тогда зачем его туда положили?

Я встал и подошел к окну. За стеклом была чернота, в этой черноте где-то внизу, в семидесяти футах, размеренно бил прибой. Стекло было холодное, от него тянуло сквозняком.

Уничтожали улику, вот первое, что приходит в голову. Убийца дал старику яд, а остатки корня сунул в огонь, чтоб не нашли.

Логично. Только человек, разбирающийся в ядах достаточно, чтобы применить аконитин, знает и то, что в камине корень не сгорит дотла, а обуглится, потому что он плотный и маслянистый.

И уж всяко сообразит бросить его с обрыва в море, до которого от кабинета семьдесят футов по прямой.

Значит либо убийца дурак, чего пока ничто не подтверждало, либо корень положили в камин затем, чтобы его нашли.

Я вернулся к столу и стал разбирать реактивы. В эту минуту послышался звук.

Он доносился не из коридора и не снизу. Он шел откуда-то сверху и сбоку, из толщи дома.

Тонкий, высокий, на одной ноте, он не был похож на ветер в трубе или скрип балок.

Он тянулся ровно, не меняясь и не прерываясь, секунд десять. Потом еще столько же.

Потом смолк.

Я снял со стены свечу, взял фонарь и вышел в темный коридор. Дом молчал. Половицы стыли под ногами.

Откуда-то из глубины восточного крыла, там, где, по словам доктора Кэмпбелла, находилась зимняя оранжерея, донесся отчетливый звон разбитого стекла. Я вышел из комнаты и торопливо отправился на звук. Потом перешел на бег.

Коридор второго этажа тянулся во всю длину дома, на бегу пламя свечи в моей руке легло горизонтально и погасло. Я сунул огарок в карман и дальше шел с фонарем.

Узкий белый луч прыгал по дубовым панелям, по портретам в потемневших рамах, по закрытым дверям. Лестница в восточное крыло была уже и круче главной. Снизу тянуло холодом и мокрой землей.

Оранжерея пристроена к дому со стороны, обращенной к материку. Длинная стеклянная галерея на кирпичном цоколе, футов сорока в длину.

Стекла в ней были старые, с фиолетовым отливом, в частом чугунном переплете. Половина рам не мылась, судя по виду, лет десять.

Дверь стояла приоткрытой.

Я толкнул ее плечом, держа фонарь в левой руке и вошел.

Внутри было холоднее, чем в доме, и пахло совсем иначе, землей, прелым листом, ржавой водой в поддонах. Отопление сюда, судя по всему, давно не подавали.

Чугунные трубы вдоль стен стояли ледяные. Растения в горшках и кадках почти все погибли.

Черные скрюченные стебли, сухие пальмовые вееры, торчащие из земли, как ребра. Живыми остались только несколько кустов в дальнем конце да плети чего-то ползучего под потолком, где сохранилось хоть какое-то тепло.

Луч фонаря наткнулся на осколки стекла.

Одна из нижних рам выбита. Не вся, а два стекла из четырех, осколки веером лежали на кирпичном полу.

Ветер входил в пролом ровной струей и шевелил сухие листья по всей галерее, отчего казалось, что оранжерея дышит.

Я присел на корточки у пролома и посветил фонарем. Осколки лежали внутри, на полу оранжереи.