Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

Эвелин Банкер, жена. Спальня общая или смежная. Доступ ко всему, что есть у мужа, включая тумбочку у кровати.

Племянник Томас Банкер. Живет в доме, свободно ходит по лестнице. Прямой наследник и по его собственным словам, поднимался на второй этаж ночью.

Кухарка Марта, снизу почти не выходит, но подносы для постояльцев идут через нее.

Финниган, в дом заходит редко, но метко: уголь, дрова и починка всего.

Я подчеркнул фамилию Кэмпбелла дважды и рядом, на полях, написал: «слишком удобно». Потому что все, что я нашел за первый вечер, вело к доктору.

Блокнот с его почерком и выписками о смертельных дозах аконита. Запас корня в оранжерее в доме, где он единственный человек с фармакологическим образованием. Исключительный, ежедневный и никем не оспариваемый доступ к лекарствам покойного.

Но тем не менее за время службы в ФБР я усвоил одну вещь, когда дело складывается слишком гладко, значит, это сделано специально для тебя.

Оставалось понять, кто это сделал.

Свечи догорали. За окном начала сереть чернота. Еще не рассвет, а предрассветное разжижение темноты, когда становятся видны очертания горизонта.

Ветер стих настолько, что стало слышно прибой отдельными ударами, а не сплошным гулом. Я задумчиво написал в блокноте про крик. Про него тоже следовало подумать.

Миссис Данверс слышала его в третьем часу ночи. Томас Банкер описал, как тонкую ноту на одной высоте, тянущуюся минуту или две, не прерываясь. Нечеловеческий вопль, рев или стон. Ровная тонкая нота.

Ветер в дымоходе воет иначе, он гудит и меняет тон с порывами. Он не может тянуть одну ноту две минуты подряд.

А вот человек, умирающий от паралича дыхательных мышц, вполне способен.

При отравлении аконитом дыхательная мускулатура отказывает постепенно. Диафрагма перестает слушаться, воздух выходит через сведенную судорогой гортань.

На этом выдохе получается звук, высокий, тонкий, ровный, длящийся очень долго. Повторяющийся с каждым выдохом, пока еще есть воздух в легких.

В комнате за дубовой дверью и закрученными ставнями крик капитана Иеремии Банкера, который слышали в этом доме перед каждой смертью полтора столетия, был предсмертным хрипом человека, которого отравили.

Никакого призрака в «Гнезде баклана» не было. Был яд, кромешная темнота, запертая изнутри дверь и старик, который два часа умирал в полном сознании. В трех футах от засова, который сам же и задвинул, звал на помощь единственным способом, какой еще мог себе позволить.

А в доме слушали его крик и молились.

Я задул последнюю свечу.

За стеной, в коридоре, скрипнула половица та самая, четвертая сверху, что скрипела громче прочих. Кто-то в предрассветной темноте поднимался по лестнице, стараясь ступать тихо.

Я взял со стола фонарь, не зажигая и бесшумно подошел к двери. Половица скрипнула еще раз, потом шаги прошли мимо моей двери, дальше по коридору, в сторону главной лестницы. Я приоткрыл дверь на ширину ладони.

В сером предрассветном сумраке по коридору двигалась фигура со свечой в руке, прикрывая огонек ладонью, отчего свет шел снизу и делал лицо чужим. Женщина в халате, простоволосая.

Эвелин Банкер.

Она дошла до лестницы, постояла, прислушиваясь и стала спускаться. Шла она не в кухню и не в гостиную, на площадке свернула к восточному крылу.

Я досчитал до двадцати, взял фонарь и пошел следом, ступая по краю ступеней, где дуб не скрипел.

Она дошла до оранжереи.

Я остановился в темноте коридора, не доходя до стеклянной двери. Смотрел сквозь пыльное стекло.

Эвелин поставила свечу на стеллаж и стояла перед тем самым третьим рядом горшков. Не рылась или копала, просто стояла и смотрела, обхватив себя руками за плечи.

Постояла так с минуту, протянула руку, тронула пальцем край горшка со свежей землей и отдернула, будто обожглась.

Потом обернулась и увидела мой силуэт в дверном проеме.

Она не вскрикнула. Только выпрямилась и опустила руки.

— Ну разумеется, — сказала она. — Конечно, вы не спите. Такие, как вы, вообще никогда не спят, я угадала?

— Что вы здесь ищете, миссис Банкер?

— То же, что и вы, надо полагать. — Она взяла свечу. — Хотела посмотреть, есть ли еще.

— Еще чего?

Эвелин помолчала. В свечном свете, без косметики и укладки, ей было отчетливо за тридцать пять, лицо стало живее, чем накануне за столом.

— Агент Митчелл, — сказала она. — Давайте я сэкономлю нам обоим ценное время. Мне известно, что растет в этом горшке, потому что я сама это здесь и посадила. Шесть лет назад.

Я ждал продолжения.

— Аконит, — сказала она. — Борец. Монаший клобук, красивое имя, не правда ли? Синие цветы, похожие на капюшоны. — Она обвела свечой мертвую галерею. — Первая жена Артура, Маргарет, устроила тут альпийскую горку. Она была ботаник-любитель, у нее росли ядовитые растения, наперстянка, аконит, белладонна. Не для убийства, ради бога, а потому что они красивые и потому что ей нравилось знать. Когда она умерла, оранжерею забросили. Все погибло, кроме аконита. Он живучий, ему все равно, поливают тут или нет. — Она посмотрела на горшки. — Осенью я выкопала корни, потому что боялась, что кто-нибудь, Марта или миссис Данверс по незнанию нарвет их для супа. Выкопала, высушила и убрала в мешок. Положила в горшок, потому что не придумала, куда деть их.

— Вы отдаете себе отчет, что сами рассказываете мне, где взять яд, которым убит ваш муж?

— Конечно, — ответила она спокойно. — Именно поэтому и рассказываю вам. Я не идиотка, агент. Вы бы скоро нашли это, тогда мне пришлось бы объяснять, почему я промолчала об этом. — Она помедлила, прежде чем продолжить. — А еще потому, что все это мне не нравится гораздо больше, чем мертвый муж.

— Почему вы не сказали мне сразу?

— Потому что я не дура, — повторила она с нажимом. — Я вдова с наследством и без алиби, мой муж-миллионер умер странной смертью, а под подушкой у меня, фигурально выражаясь, мешок яда. Я вчера весь вечер думала, стоит ли мне вообще открывать рот. Решила, что стоит, потому что молчать выйдет дороже. — Она чуть улыбнулась, хоть и невесело. — Такой как вы, обязательно это раскопал бы. Вы хорошая ищейка, сразу видно. Считайте это расчетом, а не порывом. Вам, наверное, привычнее.

Я смотрел на нее и думал, что расчет тут действительно есть, и очень хороший. Женщина, которая сознается в хранении яда до того, как его нашли, снимает с себя половину подозрений одним ходом.

Та же женщина, если она умна, могла все это подстроить и явиться с признанием ровно затем, чтобы добиться этого.

— Шарф, — сказал я.

Эвелин застыла.

— Что?

— Вы вчера весь вечер были в шелковом шарфе, застегнутом до горла. В доме, где топят через раз. Сейчас на вас тоже халат с высоким воротом. — Я не сводил с нее глаз. — Покажите шею, миссис Банкер.

Наступила долгая тишина. Ветер тронул выбитую раму и осколок стекла с легким звоном упал на кирпич.

Она поставила свечу, распустила ворот и отвела его в сторону.

На шее, слева, под самой челюстью, шли три параллельные царапины, короткие, глубокие, уже подсохшие бурой корочкой. Но еще свежие, полученные день, может, два назад.

— Кто это сделал?

— Артур, — ответила она. — Позавчера вечером, часов в десять. Мы поссорились у него в кабинете. Он хотел, чтобы я подписала бумагу, отказ от части наследства в пользу фонда, он это затеял еще осенью. Я отказалась. Он вцепился мне в горло. — Она произнесла это без всякого выражения. — Он был стар и не очень силен, я его оттолкнула, он упал в кресло. Я ушла к себе, выпила две таблетки веронала и заснула. Утром его нашли мертвым. — Она застегнула ворот. — Теперь вы понимаете, почему я все время в шарфе.

— Я понимаю, — сказал я. — Только я не могу понять, почему вы не сказали, что были последней, кто видел его живым.

— Потому что, — ответила Эвелин очень спокойно, — если бы я это сказала, вы бы меня арестовали еще до ужина. А я, агент Митчелл, мужа не убивала. Он мне надоел до зубовного скрежета, я не пролью по нему ни слезинки и получу за его смерть столько денег, сколько не потрачу до самой старости. Но я его не убивала. — Она подняла свечу. — И, что гораздо неприятнее, я думаю, что тот, кто убил, сейчас крепко спит этажом выше и знает, что все улики ведут к Аллену.