Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

Не снаружи. Значит, стекло выбито изнутри наружу. Или задето чем-то изнутри и от этого оно вывалилось.

На подоконнике стоял глиняный горшок. Причем стоял неровно, сдвинутый к самому краю.

Рядом на кирпичах валялся такой же, но разбитый. Всюду черепки, сухая земля рассыпалась веером.

Вот он-то, судя по всему, и полетел в раму. Горшок тяжелый, рама старая, стекло вылетело от удара.

Кто-то в темноте зацепил горшок и снес его локтем или бедром.

Я поднял фонарь и повел лучом по галерее.

Пусто. Дверь в дальнем конце, ведущая наружу, в сад, закрыта, но не заперта.

Я проверил, щеколда откинута. Отсюда можно выйти во двор и обогнуть дом снаружи, за полминуты оказавшись у любого из трех входов.

Я вышел на две ступени наружу, в снежную крупу и опять посветил.

Дорожка перед дверью вымощена плитняком, снег на ней не держался, его сдувало. Никаких следов.

Ветер бил в лицо, где-то за черной массой сада ровно гудело море.

Я вернулся внутрь и затворил дверь. Теперь можно осмотреться.

Пошел вдоль стеллажей, поднося фонарь к каждому горшку. Мертвая герань. Еще одна.

Кадка с чем-то, обглоданным сухостью до палки. Ряд пустых горшков, вложенных один в другой.

Ящик с пересохшим торфом. Лейка. Садовые ножницы на гвозде. Я снял их и осмотрел лезвия под лучом. Ржавые, тупые, в засохшей зелени. Не то.

На третьем стеллаже от входа, в ряду одинаковых глиняных горшков, я заметил кое-что необычное.

Глава 16

Корни причин

Земля в одном горшке была свежая. Не слежавшаяся коркой, как в остальных, а рыхлая, комковатая, чуть влажная.

Ее недавно переворачивали. Насыпана горкой, выше края, будто в горшок положили что-то объемное и присыпали сверху.

Я поставил фонарь на стеллаж так, чтобы луч падал в горшок, достал перочинный нож и стал разгребать землю лезвием, слой за слоем.

На глубине трех дюймов нож наткнулся на ткань.

Я подцепил и вытянул наружу холщовый мешочек, затянутый бечевкой, размером с кулак, тяжелый, испачканный землей. Развязал.

Внутри лежали корни.

Восемь или девять штук, высушенных, темно-бурых снаружи, узловатых, суживающихся книзу, с обрубленными отростками. Форма такая же как и у того, который час назад я разглядывал под лупой у себя в комнате.

Я сломал один пополам. Излом обнажил плотную маслянистую сердцевину с синеватым отливом, от него исходил знакомый сладковатый запах с горькой ноткой в конце.

Аконит. Тот же корень. Целый запас.

Я завернул мешочек в носовой платок и продолжил разгребать землю в горшке. На самом дне, у черепка, прикрывающего дренажное отверстие, я наткнулся на другой предмет.

Небольшой блокнот, в клеенчатом переплете, из тех, что врачи носят в кармане халата. Углы обтрепаны, обложка засалена от долгого употребления.

Я раскрыл его на середине.

Страницы исписаны мелким, наклонным, очень разборчивым почерком, такой обычно у человека, который много пишет и привык, чтобы его читали аптекари. Даты, фамилии и дозировки. Записи о приемах, давлении и пульсе.

А ближе к концу шли другие страницы. Выписки. Растительные препараты, дозы и признаки передозировки. На развороте аккуратная надпись, столбиком:

Aconitum napellus. Корневище. Настойка. Смертельная доза для взрослого от 2 до 6 миллиграммов чистого алкалоида. Симптомы: парестезия губ и языка, онемение конечностей, рвота, судороги, паралич дыхательной мускулатуры. Сознание сохраняется до конца.

Я долго сидел на корточках у стеллажа с этим блокнотом в руках, подсвечивая фонарем в горшок.

Все это слишком хорошо.

В горшке, в шести дюймах друг от друга, лежали яд и указание на того, кто им пользуется. Все, что нужно, чтобы закрыть дело за один вечер, аккуратно уложено в один цветочный горшок в комнате, куда, по словам всех обитателей, никто не ходит.

Человек, который травит другого редким растительным алкалоидом, умело рассчитав дозу, это человек, который думает наперед. Такой не хранит запас яда и собственные записи о нем в одном месте, да еще и в доме, где вот-вот появится федеральный агент.

Такой сжигает улики, топит их и выбрасывает с обрыва, до которого, напомню, от оранжереи двести футов по прямой. Внизу гремит море, принимающее все без вопросов.

Так поступает далеко не убийца. Так поступает тот, кто хочет, чтобы нашли убийцу.

Я вспомнил обугленный корень в камине кабинета, тот, что лежал в холодной золе. Слишком целый, чтобы провести ночь в огне.

Два подарка за один вечер. Один в камине, второй в горшке. Оба ведут в одну сторону.

Я сложил находки, мешочек и блокнот по отдельности, каждый в бумагу. Потом присыпал землю обратно и вернул горшок в ряд. Пусть тот, кто придет проверять, увидит все нетронутым.

Пролом в раме я закрывать не стал.

Наверх я поднялся во втором часу ночи и до рассвета не ложился.

Работал за столиком при свечах. Разложил перед собой блокнот, три чистых листа и стал писать.

Не отчет, а то, что в Бюро называют рабочей схемой. По сути есть попытка построить факты в нужном порядке.

Первое. Яд аконитин. Установлено пробами: реактив Майера, реакция с серной кислотой, проба на вкус. Источник корневище борца, запас которого хранится в оранжерее.

Второе. Картина смерти соответствует отравлению аконитином: судорога жевательных мышц, выгнутая шея, пена, синева ногтей, смерть от паралича дыхания находясь в сознании.

Третье самое интересное.

Аконитин это яд, который принимают внутрь либо получают через слизистую или поврежденную кожу. Дым от сожженного корня ядовит не бывает, алкалоид при горении разлагается.

Следовательно, версия отравления дымом из камина больше похожа на приманку. Корень в камине положен для меня.

Возможно, уже утром, в суматохе, когда выломали дверь и в кабинет набилась толпа народу, крутившегося вокруг тела.

Значит, яд попал в Артура Банкера иным способом.

Я вывел на листе три строки.

Он мог его выпить. Стакан, графин, чай на ночь. Надо проверить что стояло в кабинете, кто подавал и куда делось.

Или через телесный контакт. Мундштук трубки, ободок стакана или край очков. Аконитин всасывается через слизистую, этого достаточно. Это тоже надо узнать, есть ли трубка, очки, все, что покойный подносил ко рту и лицу.

А может яд попал с помощью лекарства. Эта гипотеза не нравилась мне больше всего.

Артур Банкер, семьдесят один год, стенокардия и гипертония. Принимает дигиталис, по словам его лечащего врача, двенадцать лет.

Наперстянка. Препарат, который пьют каждый вечер каплями, отмеряя в ложку или в воду. Препарат горький, вкус которого больной уже знает и потому не насторожится, если горечь окажется чуть иной.

Человеку, который двенадцать лет каждый вечер капает себе лекарство, не нужно ничего подсыпать в чай. Нужно один раз добраться до пузырька.

И тогда убийце не требуется быть в комнате.

Вот оно.

Я отложил карандаш.

Загадка запертой комнаты, из-за которой меня вытащили из Вашингтона и провезли через шторм, перестала быть загадкой в ту секунду, как убийце не нужно было находиться внутри.

Дверь заперта изнутри на кованый засов, потому что старик заперся сам, он так делал каждую ночь последние двадцать лет, боясь фамильного призрака. Ставни на болтах тоже завинтил он сам, по той же причине.

Никто не выходил из комнаты и не входил в нее. Убийца в это время мог спать в своей постели через две двери по коридору.

Ему нужно было просто оказаться наедине с пузырьком. Один раз, днем или вечером. Дело на полминуты.

Я перевернул лист и стал писать, кто в этом доме имел такую возможность.

Доктор Аллен Кэмпбелл, это очевидно. Он вел больного, назначал дозы, он, вероятно, сам и приносил лекарство. Ему для этого даже не требовалось прятаться.

Миссис Данверс, экономка которая служит здесь сорок лет, ходит по всем комнатам, вытирает пыль, стелет постели, знает, где что лежит. Никто не удивится, встретив ее где угодно и когда угодно.