Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

Затем сказать, что пузырек и прочие улики я запираю до утра в кабинете покойного, в комнате с выбитым замком, куда, следовательно, может войти кто угодно.

Третье, демонстративно, при свидетелях, положить пузырек в металлическую шкатулку и убрать в ящик письменного стола.

При этом пузырек в шкатулку не класть. Настоящий держать при себе.

Пятое. Ночью быть в кабинете. Не за дверью, не в коридоре, а внутри, в темноте, за высокой спинкой кресла у камина, откуда видно стол.

Я перечитал написанное и добавил шестой пункт.

Свидетель. Один. Тот, кому можно доверять и кого убийца точно не подозревает.

Я подумал и написал Финниган.

Однорукий сторож, который сорок лет живет на этом острове, у которого нет никакого интереса в наследстве Банкеров, который сам обнаружил перерезанный кабель и который ничего не боится, потому что боится только того, кто отрывает руки.

Свечи в комнате догорали. За окном серая муть переходила в темноту, это мой второй вечер на острове.

Я сложил листы, спрятал во внутренний карман и пошел вниз, к ужину, придумывая по дороге, как произнести все это так, чтобы прозвучало буднично.

Приманка работает только тогда, когда выглядит не приманкой, а неосторожностью.

Ужин подали в семь, при свечах, на этот раз я сел не с краю, а посередине, так, чтобы видеть всех разом.

Ели молча. Марта разносила рыбу под белым соусом и крестилась над каждым блюдом.

Томас Банкер начал с вина и к рыбе уже разговаривал сам с собой вполголоса. Эвелин ковыряла вилкой, не поднимая глаз.

Доктор Кэмпбелл сидел прямо, ел мало и смотрел в свою тарелку так, будто читал в ней приговор, впрочем, у человека, к которому вели все улики в доме, для этого имелись основания.

Миссис Данверс стояла у буфета, сложив руки и не садилась, сколько ее ни звали.

Я дождался, пока унесут рыбу.

— Я должен кое-что сообщить, — сказал я.

Все головы повернулись ко мне.

— Артур Банкер умер не от разрыва сердца и не от испуга. Он был отравлен. — Я говорил ровно, словно читал протокол. — Яд аконитин, алкалоид из корня борца. Пятнадцать капель его настойки убивают взрослого человека за два-три часа, причем сознание сохраняется до конца.

Вилка Томаса звякнула о тарелку.

— Аконит, — глухо повторил доктор Кэмпбелл.

— Совершенно верно. — Я посмотрел на него. — Сегодня я исследовал пузырек с настойкой дигиталиса, который покойный принимал ежевечерне двенадцать лет. В настойку добавлен аконитин. Кто-то залил яд прямо в лекарство и поставил пузырек обратно в тумбочку.

Тишина стала плотной.

— Это, — сказал я, — снимает главный вопрос дела. Комната была заперта изнутри, потому что мистер Банкер запер ее сам, он запирался каждую ночь. Ставни завинтил тоже сам. Никакого призрака, тайного хода или проникновения. Убийце вообще не требовалось входить в кабинет ночью. Ему достаточно было днем, на полминуты, остаться наедине с тумбочкой у дивана.

Миссис Данверс перекрестилась у буфета, коротко и беззвучно.

— И еще. — Я взял паузу ровно на два удара сердца. — На пузырьке остался отпечаток пальца. Не смазанный, а пригодный для сличения. Стекло хорошо держит след, а тот, кто работал, видимо, не все время был в перчатках.

Я оглядел стол.

Томас смотрел на меня во все глаза. Эвелин чуть подалась вперед. Кэмпбелл поднял голову медленно, как поднимает человек, которому только что стало нечем дышать.

— Завтра с рассветом, — продолжал я, — я сниму отпечатки у всех, кто находится в доме. Всех шестерых, включая прислугу. Порошок и дактилоскопическая карта у меня в наборе. При свечах эту работу делать бессмысленно, порошок ложится дурно, нужен дневной свет. Так что процедура состоится утром, после завтрака.

— А до утра? — спросила Эвелин.

— А до утра все улики будут заперты. — Я достал из-под стола плоскую металлическую шкатулку, обычную жестянку из-под чая, которую днем выпросил у Марты, поставил на скатерть и открыл. Внутри лежали аптечный пузырек коричневого стекла с притертой пробкой, трубка покойного, завернутая в бумагу и холщовый мешочек с корнями.

Я дал всем посмотреть, потом закрыл крышку.

— Опечатаю и уберу в кабинет мистера Банкера, в ящик письменного стола. Комната наверху, дверь, к сожалению, выломана и не запирается, но лестница одна, а сплю я чутко. — Я поднялся со шкатулкой в руках. — Прошу никого на второй этаж до утра не подниматься. Это не просьба хозяина дома, это распоряжение федерального агента, его нарушение я буду рассматривать соответственно.

— Кажется, я понимаю, к чему все идет, — тихо сказал доктор Кэмпбелл.

— К чему же, доктор?

— К тому, что вы завтра снимете отпечатки и они окажутся моими. — Он усмехнулся, хотя усмешка вышла страшноватая. — Потому что я держал этот пузырек в руках десятки раз, агент Митчелл. Я его подписывал. Отмерял из него капли. Я его приносил из аптеки в Нью-Бедфорде в декабре. Мои отпечатки на нем должны быть по всей поверхности, это ничего не доказывает, кроме того, что я двенадцать лет лечил этого человека.

Он был прав и говорил именно то, что сказал бы невиновный человек.

— Значит, посмотрим, чьи отпечатки найдутся там еще, — сказал я и вышел из столовой со шкатулкой под мышкой.

Наверху я проделал все, что полагается делать человеку, уверенному в надежности своего тайника.

Опечатал шкатулку полоской бумаги с подписью и датой, так, чтобы полоска была отчетливо видна. Положил в правый нижний ящик письменного стола.

Ящик запирался на маленький замочек с ключиком, годный разве что от прислуги. Я запер его, а ключ убрал в карман.

В шкатулке лежали пустой аптечный пузырек, вымытый и высушенный, взятый мною из аптечки доктора, трубка, завернутая в бумагу и мешочек с корнями.

Настоящий пузырек с отравленной настойкой лежал у меня во внутреннем кармане, обмотанный носовым платком.

Финнигана я привел в кабинет в половине одиннадцатого, по черной лестнице, чтобы никто не видел.

— Сядьте вон там, — показал я. — За книжным шкафом, в углу. Оттуда вас не видно от двери, а вам стол виден. Сидеть придется долго и молча. Курить нельзя.

— Я и не курю, — сказал старик. — С пятьдесят третьего.

Он устроился в углу на стуле, поставив рядом свою керосиновую лампу с прикрученным фитилем.

— Задуйте, — сказал я. — Совсем.

Финниган послушно задул.

Я занял место за высокой спинкой кожаного кресла у камина. Оттуда, поверх спинки, стол просматривался целиком, а меня самого от двери закрывала темная кожа и тень от выступа камина.

Фонарь я держал в левой руке, «Смит-Вессон» в правой, на колене. Свечи погасил.

Стало темно и очень холодно.

Ждали мы четыре часа.

За это время дом постепенно отходил ко сну. Сначала стихли голоса внизу, потом хлопнула дверь в западном крыле.

Дважды скрипнула лестница, надолго воцарилась тишина, которую нарушали только ветер, прибой и скрип оседающих балок. Часы на камине не шли, они остановились в четверть четвертого еще той ночью, я их не заводил.

В темноте Финниган дышал ровно и совершенно бесшумно. Один раз я подумал, что он заснул, но, когда доски у окна скрипнули от порыва ветра, он тут же слегка повернул голову.

Скрип половицы в коридоре я услышал в начале третьего.

Тихий скрип. Потом, после долгой паузы, другой, уже ближе.

Кто-то шел к нам в темноте.

Я почувствовал, как Финниган в своем углу перестал дышать.

Дверной проем, а двери, напомню, не было, ее прислонили к косяку, она стояла криво, оставляя щель, на секунду потемнел. Потом щель расширилась. Кто-то осторожно, придерживая, отодвинул створку в сторону.

В кабинет вошла фигура.

В темноте я различал только силуэт на фоне чуть более светлого проема. Невысокая, плотная, в чем-то длинном. Она постояла, привыкая к темноте, потом двинулась к столу, уверенно, не шаря руками, зная дорогу.

Затем чиркнула спичка.

Я успел моргнуть от вспышки, а когда открыл глаза, огонек уже перекочевал на фитиль маленькой свечи, из тех, что ставят в подсвечник у изголовья. Свет был слабый.