Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

— Он входил в кабинет?

— Входил. — Она на мгновение замолчала. — Дверь была заперта, он подергал, постучал тихонько. Хозяин не отозвался, он к тому времени уже, надо думать, не мог отозваться. Тогда мистер Томас постоял, поругался шепотом и пошел обратно.

— Вы ему не открыли и ничего не сказали.

— Мне нечего было ему сказать, сэр.

В кабинете стало тихо.

— Расскажите, как вы это сделали, — сказал я. — По порядку.

Она рассказала это тоже, по порядку.

Про аконит она знала с детства. Первая миссис Банкер, Маргарет, устраивала в оранжерее альпийскую горку, сажали ее вдвоем.

Хозяйка и молодая горничная Данверс, которой она объясняла, что это за растения и почему их нельзя брать в рот. «Синие капюшончики, — сказала миссис Данверс. — Красивые. Она мне тогда все и объяснила, а память у меня хорошая».

Про мешок с высушенными корнями в горшке она знала тоже, видела, как Эвелин осенью выкапывала и сушила их, молча приняла к сведению, как делала это много лет, в этом доме.

Настойку она делала в декабре, у себя в комнате, на спирту, целых две недели, потом процедила через марлю. Секатором из оранжереи резала корни на куски.

Тем самым ржавым, который потом протерла маслом, чтобы не заржавел еще больше. Даже тогда, готовя убийство, она не могла оставить инструмент в непорядке.

Пузырек с дигиталисом она взяла днем, когда хозяин был внизу, за обедом. Отлила часть настойки наперстянки, долила своей.

Перчатки сняла, потому что притертая пробка скользила в тонком хлопке. Пробку завернула, пузырек поставила на место и снова надела перчатки.

Трубку смазала тогда же, кисточкой для акварели, взятой из детской, где никто не бывал с тех пор, как выросли дети старого мистера Джона.

— Зачем и то и другое? — спросил я.

— Чтоб наверняка, — сказала она просто. — Он капли иногда пропускал. Хитрил, если давление было хорошее. А трубку курил всегда.

Кэмпбелл издал какой-то звук, не то кашель, не то стон и отвернулся к окну.

Вечером двадцать первого хозяин поругался с женой. Она ушла, он остался и заперся, как всегда.

Выпил капли около одиннадцати. Закурил.

— И вы слушали, — сказал я.

Миссис Данверс кивнула.

— Я сидела у себя. У меня комната прямо под кабинетом, этажом ниже, труба общая. Камин у меня в комнате и камин здесь, они в одном стволе. — Она сложила руки. — Слышно все. Всегда было слышно.

— Вы слышали, как он умирал.

— Конечно, — сказала она. — Он звал сперва на помощь. Не громко, он не мог, у него уже горло свело. Потом перестал звать. Затем раздался этот звук. — Она подняла глаза, в них не было ничего, кроме усталости. — Тонкий такой. На одной ноте. Долгий. И опять. И опять.

— Крик капитана, — тихо сказал от двери Финниган.

— Крик капитана, — повторила миссис Данверс. — Я его слышала один раз в жизни до этого, когда умирала миссис Маргарет. У нее было воспаление легких, она задыхалась двое суток. Тот же самый звук, сэр. Один в один. — Она посмотрела на доктора. — Вы ведь тоже его тогда слышали, доктор Кэмпбелл. Вы при ней сидели.

Кэмпбелл не обернулся от окна.

— Я слышал, — глухо сказал он. — Я знаю, что это такое. Это агональное дыхание при параличе дыхательной мускулатуры. Воздух идет через сведенную голосовую щель. — Он помолчал. — Я двадцать лет слушаю, как в этом доме люди пересказывают друг другу легенду о крике, прекрасно знаю, что это на самом деле. Ни разу никому не сказал, потому что кому это надо.

Дальше было проще.

Утром двадцать второго, когда выломали дверь и в кабинет прибежали все обитатели, миссис Данверс подошла к камину. Первой, типа поглядеть, не тлеет ли и бросила в холодную золу обугленный корень, приготовленный заранее.

Она подожгла его накануне у себя в комнате и потушила, чтоб выглядел горелым.

— Зачем? — спросил я.

— Чтоб думали на дым, — сказала она. — Чтоб посчитали, будто он надышался яда. Я читала в книжке, что от иных растений дым бывает вредный.

Вот и все объяснение. Она не знала, что аконитин разлагается при горении.

Она просто вычитала где-то, что дым бывает ядовитый и решила, что этого хватит для отвода глаз. Единственная ошибка во всем плане.

Как всегда бывает, именно это сразу вызвало во мне подозрение, что дело нечисто. Корень в камине не мог убить, а значит, был положен нарочно.

Блокнот доктора она взяла у него из саквояжа неделю назад, когда убирала комнату. Положила в горшок с корнями за три дня до смерти хозяина.

— Зачем вы подставляли доктора? — спросил я.

— Я не подставляла, — сказала она, и это прозвучало почти обиженно. — Я хотела, чтоб нашли хоть кого-нибудь. Чтоб не искали дальше. — Она поглядела на Кэмпбелла и вдруг сказала, совершенно буднично: — Мне жаль, доктор. Вы всегда были ко мне добры.

Кэмпбелл ничего не ответил.

Оставалось радио.

— Кабель, — сказал я.

— Это тоже сделала я, — кивнула она. — Вчера, после обеда. Секатором. Кусок унесла и бросила с обрыва, там где скамейка.

— Зачем? Помощь вы вызвали сами, утром. Береговая охрана уже все знала.

— Знала, — согласилась миссис Данверс. — А потом сказали, что едет человек из Вашингтона. — Она посмотрела на меня без всякой злобы, просто констатируя. — Я подумала, если провода не будет, то вы приедете один. То есть один следователь на весь дом. А одному человеку, сэр, некому доложить и не с кем посоветоваться, он рано или поздно найдет то, что ему подложат и на том успокоится. Так оно проще.

Финниган у двери шумно выдохнул.

Я закрыл блокнот.

— Миссис Данверс, — сказал я. — Артур Банкер умирал два часа. Он был в полном сознании. Он звал на помощь, вы это слышали.

Она долго молчала.

— Так и есть, — сказала она наконец. — Я всю ночь просидела на кровати и читала «Отче наш».

— За него?

— За себя, — сказала миссис Данверс.

Томаса Банкера я вызвал в кабинет утром, после того как шторм начал утихать и стало ясно, что к вечеру к нам приедут.

Он вошел небритый, с серым лицом, сразу сел, не дожидаясь приглашения.

— Уже слышал, — сказал он. — Данверс. Господи боже.

— Мистер Банкер, ночью двадцать первого числа вы поднимались к кабинету вашего дяди в начале первого. Дверь была заперта, вы стучали, но вам не открыли. Это так?

Он открыл рот, закрыл и посмотрел на меня.

— Так.

— Зачем вы туда хотели попасть?

Молчание длилось долго. Он потер лицо ладонями, потом махнул рукой.

— А, к дьяволу. Все равно ведь докопаетесь. — Он поднял голову. — Я шел за деньгами.

— За какими?

— Дядя держал наличные в столе, в левой тумбе. Всегда держал, тысячи полторы-две, на хозяйство и на всякий случай. — Томас говорил торопливо, будто спешил выговориться, пока не передумал. — Я в декабре взял оттуда триста долларов. Просто взял, когда его не было в комнате. Он заметил. Не сказал ни слова мне, сообщил Клэйборну, поверенному, тот вписал это в бумаги, черным по белому: «изъятие средств племянником», с датой. — Он скривился. — Меня и так вычеркнули из завещания. А с такой строчкой это уже не семейная ссора, а кража, если бы Клэйборн захотел, из этого вышел бы скандал.

— Вы хотели уничтожить расписку?

— Я хотел найти эти чертовы бумаги и вырвать оттуда страницу, — сказал Томас. — Или всю папку сжечь, я не думал. Я был пьян и напуган. — Он посмотрел на свои руки. — А дверь оказалась заперта. Я постучал, он не ответил, я подумал, что он спит и не хочет со мной разговаривать. Ушел к себе.

— В доме умирал человек, — сказал я. — Вы стояли в трех футах от него.

— Я слышал этот звук, — тихо сказал Томас. — Я вам говорил про него за ужином. Тонкий такой, все время тянется. Я решил, что это ветер в трубе. — Он замолчал, потом добавил, глядя в пол: — Я, наверное, до конца жизни теперь буду думать, что было бы, если бы я тогда навалился на дверь плечом.

Я не стал его утешать, потому что утешать тут было незачем.

— Вы понимаете, что вранье о ваших ночных передвижениях держало вас первым в списке подозреваемых?