Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

Он осветил знакомое лицо, правда, сейчас почти другое, искаженное, как всегда бывает в темноте и при тусклом свете.

Фигура поставила свечу на угол стола, встала на колени перед тумбой и потянула правый нижний ящик. Ящик не поддался.

Тогда гость вынул из кармана халата что-то тонкое и блестящее, я разглядел проволочный крючок вроде вязальной спицы, загнутой на конце и начал умело возиться с замочком, наклонив голову к самой скважине.

Замок щелкнул через полминуты.

Фигура выдвинула ящик, достала шкатулку, поставила себе на колени. Пальцы, я видел отчетливо, они были в тонких белых перчатках, из тех, что надевают в церкви.

Она сорвала бумажную полоску с моей подписью, откинула крышку и стала перебирать содержимое. Отложила трубку в бумаге, отложила мешочек. Взяла пузырек.

Поднесла к свече и повернула на свету, разглядывая.

И замерла.

Пузырек был пуст. Ни капли. Ни этикетки, надписанной рукой Кэмпбелла.

Я досчитал до трех, чтобы дать ей понять окончательно и только после этого начал действовать.

Глава 18

Ловушка у камина

Теперь можно начать действовать.

— Это не тот, миссис Данверс, — сказал я.

Она тонко, коротко вскрикнула и выронила пузырек. Тот стукнул о ковер и откатился.

Я зажег фонарь.

Белый луч ударил ей в лицо. Она сидела на полу перед выдвинутым ящиком, в темном халате поверх ночной рубашки, седые волосы заплетены на ночь в тощую косицу, на руках белые перчатки. Спица валялась рядом с ее коленом.

За книжным шкафом заскрипел стул, Финниган поднялся и вышел на свет.

— Ох, миссис Данверс, — сказал старик негромко. — Ох ты, господи боже мой.

Она смотрела на нас снизу вверх, не двигалась.

Потом произошло то, чего я, признаться, ожидал, но не так быстро.

Лицо ее переменилось. Испуг сошел, будто его стерли, на его месте не появилось ни отчаяния, ни злобы. Появилось спокойствие, сухое, каменное, почти умиротворенное.

— Ну вот, — сказала она. — Ну вот и все, значит.

— Встаньте, пожалуйста, — сказал я. — Медленно. Руки держите на виду.

Она поднялась, опираясь о край стола, оправила халат тем машинальным движением, каким сорок лет оправляла на себе форменное платье, входя в комнату к хозяевам.

— Вы позволите мне сесть, сэр? — спросила она. — Ноги не держат.

— Садитесь.

Она села на стул с прямой спинкой у стены, на самый край, сложив руки на коленях. Как за ужином, когда я просил ее сесть, а она сказала, что ей не положено.

Я поднял с ковра пустой пузырек и убрал в карман. Настоящий, обмотанный платком, лежал во внутреннем, там, где и находился со вчерашнего дня.

— Финниган, — сказал я. — Разбудите доктора Кэмпбелла и попросите подняться. Больше никого не надо звать.

Старик вышел.

Мы остались вдвоем в темном кабинете, где на ковре между столом и камином еще оставалась вмятина от тела.

— Зачем вы пришли за пузырьком? — спросил я.

— Вы же сами сказали, сэр. — Она смотрела в пол. — Отпечаток.

— На вас перчатки. Вы работали в перчатках и в день убийства. Отпечатков там не было.

— Я не знала наверняка, — сказала миссис Данверс. — В тот день я перчатки сняла. Пробку было не отвернуть, она очень скользила. Я сняла на минуту и после надела снова. — Она подняла глаза. — Всю ночь потом лежала и думала, тронула я стекло или не тронула. А вы сказали за ужином и я поняла, что тронула.

Вот так и попадаются преступники. Не на уликах, а на дырявой памяти о минуте, когда пришлось снять перчатки.

Кэмпбелл поднялся через десять минут, в халате поверх рубашки, всклокоченный, с лицом человека, которого оторвали от первого за двое суток сна. Финниган встал у двери и остался там, привалившись плечом к косяку.

Я зажег три свечи и сел за письменный стол. Миссис Данверс сидела напротив у стены.

— Расскажите все по порядку, — сказал я.

Она рассказала. Ровно, обстоятельно, без единой слезы, так, как сорок лет докладывала хозяину о расходах на прачечную.

Началось все, если верить ей, в ноябре.

— Я услышала, как они говорили в этой самой комнате, — сказала она. — Хозяин и мистер Клэйборн, поверенный, он приезжал из Нью-Бедфорда двадцать восьмого ноября. Дверь была прикрыта неплотно, а я протирала перила на площадке. — Она разгладила халат на коленях. — Хозяин переписывал завещание. Мистеру Томасу не оставалось ничего, вовсе ничего, ни доллара, за долги и за то, как он себя вел. Миссис Эвелин вдовья доля, деньгами, и не больше. Дом, землю и остров хозяин отписывал в фонд.

— В какой фонд?

— В морской музей в Нью-Бедфорде. — Она произнесла это так, будто говорила о чем-то непристойном. — Он хотел, чтоб тут устроили музей китобойного промысла. Дом, который строил капитан Иеремия, отдать под музей. С экскурсиями и билетами. — Голос ее впервые дрогнул. — Чтобы по этим комнатам ходили посторонние в галошах и трогали руками капитанские вещи.

Кэмпбелл у стены сказал:

— Господи боже.

— А прислуга? — спросил я.

— Прислугу рассчитать, — сказала миссис Данверс. — С выходным пособием за выслугу. Мне полагалось четыре тысячи долларов. — Она подняла на меня глаза, в них было такое искреннее, чистое недоумение, что мне стало неуютно. — Четыре тысячи долларов, сэр. За сорок один год службы.

— Вы поэтому его убили? Из-за денег?

— Из-за дома, — ответила она.

Вот тут, впервые за весь разговор, ее голос налился силой.

— Он отдавал его под музей. Морскому обществу в Нью-Бедфорде. — Она произнесла это вроде спокойно, но пальцы на коленях сжались. — Мистер Клэйборн ему объяснял, как оно будет устроено, а я стояла на площадке с тряпкой и слушала. Канат поперек лестницы, чтоб посторонние не поднимались выше площадки. Таблички на капитанских вещах, с номерами. Секстант под стеклом, с номером. Гарпуны в прихожей повесить пониже, чтоб детям было видно. — Она перевела дыхание. — А в детской, где спали дети старого мистера Джона, устроить уборную для посетителей. Так и сказал, помещение подходящее, там уже подведена вода.

Кэмпбелл у стены произнес что-то неразборчивое.

— Билеты по доллару с человека, — продолжала миссис Данверс. — Экскурсии по четвергам и субботам, с апреля по октябрь. Чужие люди в галошах будут ходить по этому полу, — она посмотрела на дубовые доски у своих ног, — который я натираю мастикой сорок один год, потому что от машинной полироли он тускнеет.

— Это был его дом, — сказал я.

— Это был дом капитана. — Она помолчала. — И потом, сэр, я в нем живу дольше, чем жил он.

Я не сразу нашел, что ответить.

— Хозяин уезжал, — сказала она, будто оправдываясь за резкость. — Он тут не жил по-настоящему. Дела, Бостон, Нью-Йорк, зимы во Флориде, он в иные годы бывал здесь месяца два. А я тут с тридцать второго безвыездно. Мать моя тут служила до меня, а до нее ее мать, при самом капитане. Три поколения, сэр. Я знаю, где течет крыша в юго-восточном углу, когда дует ветер с моря. Я знаю, какую балку в подвале трогать нельзя, потому что она гнилая с сорок девятого года и держится на честном слове. Я похоронила тут двух хозяек. Первую миссис Банкер, Маргарет, я сама обмывала, чужим не позволила. — Она сложила руки. — А он собирался пустить сюда посторонних за доллар.

Она сказала это без надрыва, тем ровным тоном, каким сорок лет докладывала о готовом ужине. И оттого стало хуже.

— Он имел на это право, — повторил я. — Дом принадлежал ему.

— Люди приходят и уходят, сэр, — непреклонно ответила миссис Данверс. — А дом остается. Кто-то же должен быть при нем.

Финниган у двери отвернулся к темному окну.

Оставалось одно, о чем я не спрашивал до сих пор.

— Мистер Томас, — сказал я. — Он поднимался наверх в ту ночь. Он сам мне это сказал за столом. Вы его видели?

Миссис Данверс поджала губы.

— Видела.

— Когда?

— В начале первого. — Она смотрела прямо перед собой. — Я тогда еще не легла, у меня в комнате гладильная доска стояла. Слышу, скрипит половица на четвертой ступени. Я вышла на площадку и увидела, как он крадется по коридору со свечой.