Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Сначала зенитки. Резкие, злые хлопки, один за другим, и небо над вокзалом расцвело чёрными кляксами разрывов. Потом, через минуту, другой звук. Моторы. Не бомбардировщиков, а истребителей. Тонкий, высокий, нарастающий рёв, и Нина задрала голову и увидела: четыре точки, нет, шесть, восемь, шли наперерез чему-то, что двигалось с юго-запада, тяжело, прямо, не сворачивая.

Потом всё смешалось. Треск пулемётных очередей, далёкий, как швейная машинка. Чёрная полоса дыма по небу. Ещё одна. Кто-то падал, и это были не наши, потому что наши шли парами, прикрывая друг друга, а те, кто падал, были одиноки и медленны.

Из двенадцати бомбардировщиков до города дошли четыре. Бомбы легли на пустырь за Обводным каналом. Стёкла в зале ожидания дрогнули, но выдержали. Ни один состав не пострадал. Ни один человек на перронах не погиб.

Через двадцать минут сирена дала отбой. Люди выходили из укрытий, щурясь на свет. Нина стояла у доски, и руки у неё тряслись так, что мел выпал и покатился по полу, оставляя белую дорожку. Она подняла его, вытерла ладони о юбку и написала: «Эшелон №15, путь 2, отправление 15:40. Задержка 35 мин.»

Тридцать пять минут. Столько времени потребовалось, чтобы отбить налёт, вернуть людей на перроны и подать состав. Тридцать пять минут, которых Ленинград не потерял, потому что кто-то засёк самолёты за восемнадцать минут до подлёта и поднял истребители. Нина не знала слова «радар». Но знала, что небо над городом в этот день было не пустым.

На шестой день Нина считала.

Она сидела в своей каморке за диспетчерской, и перед ней лежал блокнот, в котором она вела учёт. Не официальный, официальные цифры шли через начальника вокзала наверх, Жданову, а оттуда в Москву. Нинин блокнот был для неё. Для памяти. Для того, чтобы не сойти с ума.

За шесть дней через Московский вокзал прошло сто шестьдесят восемь эшелонов. Двести две тысячи человек. Ещё тридцать тысяч ушли баржами по Ладоге. Итого за эти шесть дней, двести тридцать две тысячи.

Она записала эту цифру. Посмотрела на неё. Двести тридцать две тысячи. Это население среднего областного города. Целый город, пропущенный через один вокзал за шесть суток.

Плюс те, кого вывезли с начала войны. Начальник вокзала обронил цифру вчера, по телефону, не ей, но она услышала: четыреста тысяч. Итого больше шестисот тысяч. До миллиона ещё далеко.

Миллион. Нина не знала, откуда взялась эта цифра, кто её назвал, кто решил, что именно миллион нужно вывезти. Но цифра жила в воздухе вокзала, как запах мазута: все чувствовали, никто не обсуждал. Миллион, и точка. Ещё четыреста тысяч. Ещё полторы-две недели, если дорога продержится.

Если.

Про Мгу она знала не из сводок, а из разговоров путейцев, которые курили на запасных путях и говорили друг с другом так, как говорят люди, привыкшие к железу и расстояниям. Мга, узловая станция в шестидесяти километрах к юго-востоку. Через неё шли все составы на восток. Если немцы возьмут Мгу, дорога встанет. Не замедлится, не осложнится. Встанет. Намертво.

— Пока держится, — сказал путеец, затягиваясь папиросой до самого мундштука. — Но говорят, немец близко. Говорят, сорок километров.

Сорок километров. Два дневных перехода пехоты. Один рывок танковой колонны.

Закрыла блокнот. Встала. Вымыла руки под краном в углу каморки, холодная вода ударила по пальцам, и на секунду мир стал резким, ясным, как бывает после пощёчины. Она вытерла руки полотенцем, поправила волосы, вышла в зал.

Седьмой день начинался.

Последний эшелон за сутки уходил без четверти двенадцать ночи.

Нина стояла на перроне и смотрела, как состав трогается. Медленно, грузно, вагоны лязгали сцепками, колёса набирали ход. В окнах мелькали лица, некоторые прижатые к стеклу, некоторые повёрнутые внутрь, к своим. Последний вагон прошёл мимо неё, красный фонарь качнулся и поплыл в темноту, уменьшаясь, пока не стал точкой, пока не растворился.

Тишина. Перрон был пуст. Нина стояла одна, и ей казалось, что вокзал дышит вокруг неё, тяжело, как загнанная лошадь. Рельсы блестели в свете фонаря, уходя на восток, в темноту, в ту часть страны, где не стреляют, где дети спят в тёплых кроватях, где утром пахнет хлебом, а не гарью.

С юга шёл гул. Ровный, не смолкающий. Канонада. Она стала частью города, как шум Невы, как скрип трамваев. Только трамваи уже не ходили, а канонада не умолкала.

Достала из кармана папиросу. До войны не курила, считала это мужской глупостью. Начала на третий день, когда руки стали трястись и нужно было чем-то их занять. Чиркнула спичкой. Затянулась. Дым был горький, царапал горло, но руки успокаивались.

Муж на Кировском. Токарь, шестой разряд, бронь. Уехать не может. Она и не просила. Какой смысл просить о том, на что человек не согласится? Петя останется у станка, и она останется у доски, и так будет, пока всё не кончится. Как кончится, она старалась не думать.

Тысяча двести. Каждый эшелон, тысяча двести человек. Тысяча двести, которые завтра проснутся не под бомбами. Тысяча двести, за которых отвечает расписание, составленное её рукой, мелом, на чёрной доске, в зале Московского вокзала города Ленинграда.

Докурила. Бросила окурок на рельсы. Посмотрела на часы. Четыре часа до первого утреннего.

Пошла в каморку. Легла на топчан, не раздеваясь. Закрыла глаза.

В голове, как эшелон, уходящий в темноту, проплыла последняя мысль: ещё четыреста тысяч. Ещё полторы недели. Если дорога продержится.

Уснула. Рельсы за стеной гудели: шёл порожняк, возвращался за следующей тысячей.

Глава 21  

Луга

Жуков стоял на КП 177-й дивизии, в шести километрах от переднего края, и слушал. Не смотрел. Слушал. Потому что артподготовку сначала слышишь, а потом видишь: сначала глухой, утробный гул, будто земля кашляет, потом нарастающий рокот, сливающийся в сплошную стену звука, и наконец вибрация, которая проходит через ноги, через живот, через грудную клетку. Блиндаж, врытый в холм, дрожал. С потолка сыпалась земля, мелкая, сухая, как мука.

Сотни стволов. Жуков определил на слух: 105-миллиметровые, основная масса. Тяжёлых мало, значит, Гёпнер экономит крупный калибр. Или его у него мало. На Западном фронте немцы начинали артподготовку с тяжёлых, а здесь шли дивизионным калибром. Это или спешка, или нехватка снарядов. И то, и другое было хорошей новостью.

Связист у телефона, бледный, с прижатой к уху трубкой, докладывал по секундам:

— Передний край под огнём. Первая и вторая траншеи. Огонь плотный, но не по всему фронту. Сосредоточен на центральном участке, от высоты сто четырнадцать до развилки дорог. Восемь километров.

Восемь километров. Жуков отметил на карте. Именно там, где он ожидал. Центральный сектор, самый прямой путь на север, к Гатчине, к городу. Рейнгардт не стал мудрить, ударил в лоб. Классика.

— Потери?

— Пока неизвестно. Связь с батальонами держится. Блиндажи выдерживают.

Блиндажи выдерживали. Три наката, которые Жуков приказал в первый же день. 105-миллиметровый снаряд пробивает два наката. Три не пробивает. Разница в одном ряду брёвен. Разница в сотнях жизней.

Артподготовка длилась сорок минут. Потом смолкла. Не постепенно, а разом, как обрезанная ножом. Тишина была оглушительнее грохота. В этой тишине Жуков услышал то, чего ждал: треск моторов. Далёкий, ровный, нарастающий. Танки.

— Пехота за танками. Первая и шестая танковые дивизии. На переднем крае определяют «тройки», «четвёрки», штурмовые орудия. До тридцати единиц на участке прорыва.

— Тридцать, — повторил Жуков. Не много. Но и не мало для восьми километров. Четыре танка на километр фронта. Достаточно, чтобы продавить пехоту, если пехота побежит.

Пехота не побежала.

177-я дивизия, кадровая, третью неделю на позициях, успевшая вкопаться и пристреляться, встретила немецкие танки огнём из всего, что имела. Противотанковые ЗиС-3, вкопанные по щит, открыли на прямой наводке с восьмисот метров. Первая «тройка» задымила, встала, развернулась на перебитой гусенице. Вторая получила снаряд в борт и загорелась. Третья прошла дальше, но расчёт второго орудия перенёс огонь и накрыл её с фланга. Четвёрка, шедшая за тройками, остановилась и начала стрелять с места, по вспышкам.