Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Откуда у русских тяжёлые танки, которые не берёт 50-миллиметровая пушка? Это Рейнгардт знал: КВ-1 и Т-34 появились ещё в Прибалтике. Но там их было мало, по два-три, и они действовали поодиночке. Здесь ударили пятьдесят машин, разом, координированно, с двух флангов. Это не отчаянная контратака. Это спланированная операция. Кто-то на той стороне умел воевать.

Рейнгардт поднял трубку и позвонил Гёпнеру. Доклад был сух, точен, без эмоций.

— Прорыв ликвидирован. Потери значительные. Ввод в бой резервов не изменит ситуацию без подавления тяжёлой артиллерии противника. Рекомендую оперативную паузу для перегруппировки и подтягивания средств усиления. Необходимы 88-миллиметровые зенитные орудия для борьбы с тяжёлыми танками и авиаразведка для обнаружения железнодорожной артиллерии.

Гёпнер молчал. Потом:

— Сколько времени?

— Три дня. Минимум.

Три дня. Рейнгардт положил трубку и подумал о том, что за всю французскую кампанию ни разу не просил оперативной паузы. Ни разу. Франция сдалась за шесть недель, и ни один рубеж не стоил трёхдневной остановки. Здесь, на этой реке, в этих болотах, противник заставил его остановиться.

Рейнгардт ещё не знал, что пауза обойдётся ему дороже, чем он думал. Три дня для него. Три дня для Жукова. Три дня, за которые по железной дороге из Ленинграда уйдут ещё девяносто тысяч человек.

Был ещё воздух.

В десять утра, когда бой на земле шёл третий час, Люфтваффе подняло тридцать Ю-87, «Штуки», пикировщики. Задача: добить оборону на рубеже, разбить траншеи, подавить артиллерию. «Штуки» шли тремя группами по десять, с юго-запада, на высоте три тысячи метров, без истребительного прикрытия. Истребители были заняты на других участках, и командование решило: русские ВВС на этом направлении слабы, прикрытие не обязательно.

Три радарные станции засекли их за сто двадцать километров. Через минуту информация поступила на КП ПВО фронта. Ещё через минуту два истребительных полка получили приказ.

Шестьдесят машин поднялись с аэродрома Горелово за семь минут. Шли парами, ведущий и ведомый, набирая высоту на курсе перехвата. Встретили «Штуки» в сорока километрах от рубежа, до цели.

«Штуки» без истребительного прикрытия были уязвимы. Тихоходные, тяжело нагруженные бомбами, с ограниченным обзором назад. Пары истребителей атаковали сверху: ведущий бил по головной машине, ведомый прикрывал от стрелков. Первая «Штука» задымила и пошла к земле, разматывая за собой чёрный хвост. Вторая. Третья.

Строй развалился. Часть пикировщиков сбросила бомбы куда попало, в лес, в болото, в пустые поля, и повернула назад. Часть попыталась прорваться к цели, но пары истребителей преследовали их, не давая выйти на боевой курс.

Из тридцати Ю-87 четырнадцать были сбиты. Остальные шестнадцать ушли, не выполнив задачу. На земле, на позициях 177-й дивизии, не упала ни одна бомба.

Рейнгардт узнал об этом через час. Начальник штаба доложил: авиаподдержка не состоялась, потери Люфтваффе четырнадцать машин, русские знали о налёте заранее.

— Знали заранее, — повторил Рейнгардт. — Как?

Начальник штаба пожал плечами.

— Неизвестно. Их истребители были на курсе перехвата до того, как наши вышли на рубеж атаки. Будто знали, откуда и когда мы летим.

Рейнгардт не ответил. Он не знал слова «радар». Но он знал, что что-то изменилось. Что-то, чего не было в Польше, во Франции, в Прибалтике. Русские воевали по-другому. И ему нужно было понять, как именно, пока это «по-другому» не стоило ему корпуса.

Вечер. КП фронта.

Жуков сидел за столом. Перед ним лежала сводка, карта, три остывших кружки чая. За стеной блиндажа шёл мелкий дождь, первый за две недели, и земля пахла мокрой глиной.

Он поднял трубку и назвал номер. Щелчки, треск, гудки. Москва.

— Слушаю, — сказал Сталин.

— Товарищ Сталин, докладывает Жуков. Лужский рубеж. Сегодня противник нанёс удар по центральному сектору силами двух танковых дивизий. Прорыв на глубину три километра, фронт восемь. Прорыв ликвидирован контрударом танковой группы. Рубеж удержан.

— Потери?

— Наши: шесть КВ, из них три подлежат восстановлению. Шесть Т-34. Тысяча сто убитых и раненых, 177-я дивизия. Противник потерял до сорока танков, до восьмисот человек убитыми и ранеными. Авианалёт сорван, четырнадцать бомбардировщиков сбиты, до рубежа не дошли.

Пауза. Жуков слышал, как Сталин дышит в трубку. Ровно, медленно.

— Транспортёры сработали?

— Сработали. 356 миллиметров по вторым эшелонам, отсекли подкрепления. Немцы не понимают, откуда стреляют. Но снарядов осталось на четыре дня. Если не подвезут, транспортёры замолчат.

— Снаряды будут. Два эшелона из Мурманска. Через трое суток на месте.

Помолчал. Потом продолжил, и голос стал тяжелее:

— Главная угроза не здесь, товарищ Сталин. Манштейн. Пятьдесят шестой корпус идёт на Новгород. Если возьмёт Новгород, выйдет к Чудову. А Чудово это железная дорога. Единственная ниточка на восток. Если Чудово падёт, Ленинград останется без дороги. Останется Ладога, и всё.

— Что нужно?

— Новгород я прикрыть не могу, не хватит сил. Это задача Северо-Западного фронта. Если они не удержат, мне нужно готовить запасной маршрут эвакуации. Через Ладогу. Баржи, порт, причалы.

— Займитесь этим. Я поговорю с Шапошниковым по Северо-Западному.

Хотел положить трубку, но Сталин не отключился. Молчал. Потом заговорил, тише, и Жуков понял, что следующие слова не для протокола:

— Георгий Константинович. Сколько вывезли за эту неделю?

— Больше двухсот тысяч. С начала войны, по всем каналам, больше шестисот.

Снова тишина. Потом:

— Каждый день, который вы выиграете на этом рубеже, это люди. Не батальоны, не дивизии. Люди. Дети, которые будут жить. Старики, которые доживут до конца войны. Женщины, которые дождутся мужей. Вы это понимаете лучше меня.

Ответил он не сразу. Не был сентиментальным человеком. Не умел говорить о детях и стариках. Умел считать дивизии, снаряды, километры. Но сейчас, в сыром блиндаже, после дня, в который его солдаты остановили Рейнгардта, сказал:

— Понимаю, товарищ Сталин. Рубеж будет стоять.

— Верю, — сказал Сталин.

Положил трубку. Откинулся на стуле. Закрыл глаза на три секунды. Открыл, придвинул карту.

Манштейн. Стрела, нацеленная на Новгород. Если возьмёт Новгород, обойдёт рубеж с востока. Рубеж, который сегодня устоял, станет ловушкой.

Взял карандаш и провёл линию от Новгорода к Чудову. Сто десять километров. Потом от Чудова к Ленинграду. Сто. По этой линии шли эшелоны. По этой линии уходили люди.

Если Манштейн перережет эту линию, всё, что они сделали сегодня, обесценится. Рубеж удержан, а город мёртв. Победа на карте, пепел на земле.

Обвёл Чудово кружком. Потом ещё раз. Карандаш продавил бумагу.

— Свяжите меня с командующим Северо-Западным фронтом, — сказал он связисту.

За стеной шёл дождь. Первый дождь за две недели. Земля пила его жадно, как пьёт человек после долгой жажды. Война тоже пила. Только не воду.

Глава 22  

Отход

Новгород пал двенадцатого августа. Жуков узнал об этом в шесть утра, из доклада начальника штаба Северо-Западного фронта, переданного по прямому проводу через Москву. Голос на том конце был чужой, незнакомый, с той особенной пустотой, которая появляется у людей, передающих новость, которую нельзя исправить.

Пятьдесят шестой моторизованный корпус Манштейна вошёл в город с юго-запада. Одиннадцатая армия, три неполных дивизии, держала подступы четверо суток и отошла, потеряв треть личного состава. Контратаковать было нечем. Шапошников из Москвы приказал задержать, и задержали, на четыре дня. Но задержать и удержать не одно и то же.

Стоял у карты в своём КП, подвальном помещении Смольного, и смотрел на то, что означал этот доклад. Новгород, кружок на карте, южнее Ленинграда. От Новгорода до Чудова сто десять километров. Манштейн пройдёт их за пять дней, если не остановят. А останавливать нечем: между Новгородом и Чудовом стояли ополченцы и два батальона НКВД, которые умели охранять, но не умели воевать.