Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Чудово. Железнодорожный узел. Через него шла единственная магистраль на восток, по которой каждую ночь уходили эшелоны с людьми. Если Манштейн возьмёт Чудово, дорога встанет. Ленинград останется с Ладогой и больше ни с чем.

Он снял трубку.

— Соедините со Сталиным.

Ждал три минуты. Гудки, щелчки, тишина, снова гудки. Москва ответила.

— Слушаю.

— Товарищ Сталин, Жуков. Новгород пал. Манштейн идёт на Чудово.

Пауза. Короткая, но ощутимая, как удар сердца, пропущенный между двумя ударами.

— Сколько времени?

— Пять дней. Может, семь, если дороги плохие. Но Манштейн не ждёт хороших дорог.

— Что нужно?

— Мне нужно отводить фронт с Лужского рубежа. Сейчас. Лужский рубеж потерял смысл: Манштейн обошёл его с востока, и если я останусь на Луге, мои дивизии окажутся в мешке. Отвожу на Красногвардейский рубеж, Гатчина, Красное Село, Пулково. Тридцать километров от города. Там доты, там укрепления, и оттуда «Марат» достаёт.

— Лужский рубеж сколько продержался?

— Семнадцать дней с момента первого штурма. Рейнгардт не прорвался. Но Манштейн его обошёл.

Снова пауза. Потом голос Сталина, ровный, без упрёка:

— Действуйте. Отход организованный, ночной. Без паники, без потерь техники. Как Тимошенко на Березине.

— Понял, товарищ Сталин.

— Эвакуация?

— Восемьсот тридцать тысяч. Ещё сто семьдесят до миллиона. Железная дорога через Мгу пока работает, но Чудово под угрозой. Если Манштейн перережет магистраль, перехожу на Ладогу. Баржи.

— Сколько успеете до того, как дорога встанет?

— При нынешнем темпе, сорок тысяч в сутки, за пять дней ещё двести тысяч. Больше миллиона.

— Значит, не сто семьдесят. Вывозите всех, кого можно. Сверх плана. Каждый эшелон, который пройдёт до того, как Манштейн доберётся до Чудова, это жизни.

— Понял.

— Георгий Константинович. — Голос изменился, стал тише. — Город готов?

— Подвалы полны. Красногвардейский рубеж готов на семьдесят процентов. Флот пристрелялся. Истребители на аэродромах. Если дойдёт до осады, город выдержит.

— Хорошо.

Отбой.

Отход начался в ночь на четырнадцатое августа.

Жуков разделил войска на три эшелона, как Тимошенко на Березине, как учили все уставы, которые стоили бумаги, на которой были напечатаны. Первый эшелон, тыловые части, артиллерия, склады, раненые, начал движение в десять вечера, в сумерках. Второй, основные силы, в час ночи. Третий, арьергард, 177-я дивизия с приданными противотанковыми средствами, оставался на рубеже до шести утра, имитируя присутствие: огни в блиндажах, дымы от полевых кухонь, редкие очереди из пулемётов.

Железнодорожные транспортёры уходили первыми. Паровозы оттянули ТМ-1–14 и батарею ТМ-1–180 на север, к Гатчине, по ветке, которую сапёры проверяли на мины каждые два часа. Стволы, которые спасли Лужский рубеж, пригодятся и на втором. Если снаряды из Мурманска придут вовремя.

Семьдесят километров от Луги до Гатчины. Колонны шли ночью, без фар, по дорогам, которые сапёры обозначили белыми тряпками на деревьях. Пехота на грузовиках, кто не поместился, пешком. Артиллерия на тягачах, стволы развёрнуты назад, готовые развернуться и ударить, если немцы обнаружат отход и бросятся в преследование.

Немцы не обнаружили. Рейнгардт, получивший паузу после провалившегося штурма, приводил в порядок дивизии, и разведка на этом участке ослабла. Манштейн шёл на Чудово, не на запад. Им повезло. Или не повезло, а сработало: арьергард 177-й жёг костры, стрелял, и немецкие наблюдатели до утра докладывали, что русские на позициях.

К утру пятнадцатого августа Лужский рубеж был пуст. Когда Рейнгардт это понял, прошли сутки. Сутки, за которые колонны Жукова успели пройти шестьдесят километров из семидесяти.

177-я дивизия отходила последней. Снимались по-тихому, рота за ротой, от флангов к центру, оставляя мины-ловушки на позициях, в блиндажах, на тропинках. Командир дивизии, последним покидая КП, снял телефонную трубку и аккуратно положил на стол. Подложил под неё гранату с выдернутой чекой, прижатую весом аппарата. Кто поднимет трубку, узнает, что русские ушли. Но узнает один раз.

Красногвардейский рубеж.

Жуков приехал сюда шестнадцатого, когда последние части закончили марш и начали занимать позиции. Второй рубеж обороны: Петергоф на западе, Красногвардейск-Гатчина в центре, Колпино на востоке. Тридцать, местами сорок километров от Ленинграда. За спиной Пулковские высоты, последний естественный рубеж, а за Пулковом город.

Здесь было иначе, чем на Луге. Укрепления строились дольше, под присмотром военных инженеров, с бетоном и арматурой. Доты, настоящие, с метровыми стенами и бронеколпаками. Противотанковые рвы глубиной в четыре метра. Минные поля в три полосы. Проволока в шесть рядов.

И здесь было ещё кое-что, чего на Луге не было.

Море.

Финский залив лежал слева, серый, холодный, с низкими облаками, и в заливе, у причала Кронштадта, стоял «Марат». Двадцать три тысячи тонн стали, четыре башни, двенадцать стволов калибра 305 миллиметров. Дальность тридцать километров. От Кронштадта до линии Красногвардейского рубежа, до Гатчины, до дорог, по которым через неделю пойдут немецкие колонны, было как раз тридцать.

Жуков поднял трубку.

— Трибуц.

— Слушаю, товарищ генерал армии.

— Таблицы огня по Красногвардейскому рубежу готовы?

— Готовы с первого дня, как вы приказали. Квадраты пристреляны. Корректировщики на позициях. «Марат», «Октябрьская революция», четыре эсминца, береговые батареи. Всего сто шестьдесят стволов от ста тридцати до трёхсот пяти миллиметров.

— Сколько снарядов главного калибра?

— Триста двадцать на «Марат», двести восемьдесят на «Октябрьскую». По шестьдесят на эсминец. Хватит на неделю интенсивной стрельбы.

— Когда Рейнгардт выйдет к рубежу, я подниму трубку и назову квадрат. Между моей командой и первым залпом должно пройти не больше трёх минут.

— Две, — сказал Трибуц. — Расчёты у орудий круглосуточно.

Две минуты. Жуков позволил себе кивнуть. На Лужском рубеже у него были железнодорожные транспортёры, мощные, но одинокие. Здесь в его распоряжении была целая эскадра. Сто шестьдесят стволов. Любая немецкая колонна, вышедшая на дорогу в тридцати километрах от берега, попадала в зону обстрела. Полтонны в каждом снаряде «Марата». Воронка, в которую помещается грузовик. Тридцать таких воронок в минуту, если все двенадцать стволов работают.

Рейнгардт ещё не знал, что ждёт его на этом рубеже. Он ещё радовался пустым траншеям на Луге, ещё докладывал Гёпнеру, что русские отступили, ещё двигал флажки на карте к северу. Пусть двигает. Пусть подходит.

В тот же день Жуков поехал в порт.

Осиновец, посёлок на западном берегу Ладоги, в сорока километрах от Ленинграда. Отсюда уходили баржи с людьми на восточный берег, в Новую Ладогу, и дальше, через Волхов, на большую землю. Ладожский маршрут работал с первых дней эвакуации, но до сих пор оставался запасным. Основной поток шёл по железной дороге через Мгу. Теперь, с Манштейном у Новгорода и Чудовом под угрозой, Ладога из запасной превращалась в главную.

Порт. Слово громкое для того, что увидел Жуков. Деревянный причал, рассчитанный на рыбацкие лодки и прогулочные катера, к которому пришвартованы три речные баржи, плоскодонные, низко сидящие в воде. На берегу очередь: женщины, дети, старики, узлы, чемоданы. Военный комендант с мегафоном. Два грузовика с хлебом, которые везли обратным рейсом. Всё тесно, всё самодельно, всё на живую нитку.

Пять тысяч человек в сутки. Можно довести до восьми, если добавить барж. Но баржи медлительны, уязвимы для авиации, и Ладога осенью штормит.

Комендант порта, капитан третьего ранга с обветренным лицом, доложил:

— Причальная стенка не выдержит больше трёх барж одновременно. Нужно строить. Брёвна, камень, рабочие руки.

— Будут. Завтра пришлю два сапёрных батальона. Стройте круглосуточно. К концу недели мне нужно десять причалов, не три.