Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Он не стал ждать.

— МЛ-20, огонь по зениткам! Квадрат шесть-три, три орудия, восемьсот метров южнее переднего края!

Начальник артиллерии полка повторил координаты, и через сорок секунд гаубицы ударили. Четыре снаряда легли с перелётом — на сто, сто пятьдесят метров за зенитками. Немцы выкатили орудия в ложбинку за гребнем, и наблюдатель с КП Павлова видел только стволы, торчащие над краем, но не сами орудия.

— Поправка ближе двести! Повторить!

Второй залп. Два снаряда легли в ложбинку. Вспышка, столб земли. Павлов прильнул к стереотрубе: один ствол исчез — опрокинуло или расчёт разбросало. Два других продолжали работать. Расчёты залегли при разрывах, через минуту поднялись и снова развернули стволы к дотам. Живучие. И грамотно расставлены — пятьдесят метров между орудиями, одним залпом не накрыть.

— Ещё два залпа по тому же квадрату. Потом переносить на пехоту, она поднимается.

Гаубицы ударили ещё дважды. Второе орудие замолчало — снаряд лёг в пяти метрах, осколки посекли расчёт. Третье уцелело: стояло в самом глубоком месте ложбинки, и 152-миллиметровые снаряды, приходившие навесом, ложились то с перелётом, то с недолётом, но не в цель. Чтобы накрыть его, нужен был корректировщик с фланга, а фланговых наблюдателей у Павлова на этом участке не было — третья рота, державшая левый фланг, была занята отражением пехоты и корректировать не могла.

Одна зенитка из трёх. Одна. Но одна 88-миллиметровая на прямой наводке — это снаряд каждые четыре секунды, и каждый снаряд, попавший в амбразуру, убивает.

Вторая волна. Пехота снова, но теперь под прикрытием уцелевшей зенитки, которая била по амбразурам методично, снаряд за снарядом. Гарнизоны дотов прижимались к стенам, прекращая огонь на время, пока снаряды ложились рядом, и в эти секунды пехота поднималась и бежала вперёд. Когда дот оживал — ложилась снова. Качели: зенитка бьёт, пехота бежит, дот отвечает, пехота ложится. Один ствол, но достаточно, чтобы эти качели не останавливались.

Павлов вызвал огонь МЛ-20 по зенитке ещё раз, но снаряды ложились с рассеиванием — ложбинка, укрывавшая орудие, была слишком узкой целью для навесного огня с шести километров. Два залпа — и расчёт залёг, но через минуту поднялся и продолжил стрелять. Подавить — подавляли. Уничтожить — не могли. Для уничтожения нужна была прямая наводка, а прямая наводка означала выкатить ЗиС-3 на восемьсот метров, под огонь той же зенитки. Замкнутый круг.

Второй дот замолчал в семь сорок. Снаряд вошёл в амбразуру — тот единственный снаряд, которому для попадания нужно было терпение, а терпения у немецкого расчёта хватало. Разорвался внутри. Гарнизон, семь человек, погиб мгновенно.

Павлов узнал об этом по телефону, и голос Серебрякова, докладывавшего, был таким, каким бывает, когда человек говорит о мёртвых, с которыми вчера ел из одного котелка.

— Второй дот потерян. Участок открыт на триста метров. Прикрываю пехотой, но…

— МЛ-20, перенос огня. Заградительный, по рубежу четыреста метров перед мёртвым дотом. Не давать им подняться. И два ствола оставить на зенитке — не давать ей стрелять безнаказанно.

Гаубицы разделились: десять стволов по пехоте перед брешью, два — по ложбинке с зениткой. Земля перед мёртвым дотом вскипела, немецкая пехота прижалась к грунту, прорыв через брешь не состоялся. Зенитка огрызалась — стреляла между залпами гаубиц, в паузах, когда расчёт поднимал голову. Но темп её упал вдвое: вместо снаряда каждые четыре секунды — каждые десять-двенадцать. Остальные доты выстояли.

Вторая волна откатилась к десяти утра. Зенитка осталась на позиции — живучая, вкопавшаяся в ложбинку, как клещ в кожу. Павлов знал: в третьей волне немцы подтянут ещё. Или зенитки, или что-то тяжелее. Третья волна будет с танками.

Она пришла в полдень.

Сорок танков. Павлов считал в стереотрубу: «тройки», «четвёрки», несколько «Штугов». Шли по шоссе колонной, потом развернулись в линию, и линия поползла вперёд, тяжело, неотвратимо, как стенка прилива. За танками бронетранспортёры, за бронетранспортёрами пехота. Полноценный штурм, со всем, что корпус Лемельзена мог собрать.

— Гущин, — сказал Павлов в трубку.

Голос Гущина, спокойный, хрипловатый, с тем особенным халхин-гольским акцентом уверенности, который появляется у людей, стрелявших по настоящим целям задолго до того, как это стало нормой:

— Слушаю.

— Танковая колонна на шоссе. Квадрат девять-четыре. Сорок машин, развёртывание. Расстояние до переднего края тысяча двести. Когда подойдут на восемьсот, бей.

— По головным?

— По центру колонны. Голову и хвост я закрою МЛ-20. Твои четыре ствола по центру, где плотность максимальная.

— Понял. Десять снарядов на ствол. Скажи, когда.

Десять снарядов. Все, что есть. После этого Б-4 замолчат, и на южном фланге не останется ничего, что может пробить лобовую броню «четвёрки» на дальней дистанции. Павлов это знал. И Гущин это знал. Но сорок танков на семи километрах фронта не оставляли выбора.

Танки подошли на восемьсот метров. ЗиС-3 открыли первыми, по «тройкам», с фланга. Две загорелись. Остальные продолжали идти, огрызаясь короткими выстрелами по вспышкам. «Четвёрки» били осколочными по траншеям, подавляя пулемёты.

— Гущин. Давай.

Земля вздрогнула. Не так, как от обычной артиллерии. Глубже, тяжелее, будто что-то огромное и древнее перевернулось в толще грунта. Четыре ствола Б-4 ударили залпом. Двести три миллиметра. Сто килограммов каждый снаряд. Четыре воронки, каждая глубиной в два человеческих роста, вскрыли землю в центре колонны. «Четвёрка» опрокинулась набок от близкого разрыва. Вторая потеряла гусеницу и закрутилась на месте. Бронетранспортёр за ними исчез, просто исчез, как стирают ластиком карандашную линию.

Второй залп. Третий. Гущин бил ровно, без спешки, перенося огонь вдоль колонны. Каждый залп, четыре снаряда, это четыре удара молотом по стальному столу. После пятого залпа в центре колонны горело всё, что могло гореть: танки, бронетранспортёры, грузовики с боеприпасами, которые рвались, добавляя к грохоту Б-4 свой, визгливый, рваный треск.

После десятого залпа Гущин замолчал. Стволы пусты.

Но колонна была разорвана. Головная группа, пятнадцать танков, прошла вперёд и оторвалась от уничтоженного центра. Хвост остановился, не решаясь идти через горящее месиво. Головная группа осталась одна.

И эта головная группа прорвалась.

Пятнадцать танков, без пехоты, без поддержки, на чистом отчаянии и немецкой дисциплине, прошли через позиции второго батальона на правом фланге, там, где мёртвый дот оставил брешь. Траншея была смята. Колосов, пулемётчик из Тамбова, бил по пехоте, которая пыталась просочиться за танками, пока танк не наехал на его позицию. Тимофеев вытащил его из-под обломков, оглушённого, с кровью из ушей. Пулемёт остался под гусеницей.

Прорыв. Два километра вглубь, по шоссе, к развилке. За развилкой тыл всего участка.

Павлов стоял на КП и слышал, как Серебряков кричит в трубку:

— Прорыв! Пятнадцать танков! Прошли через второй батальон! Пехота не удержала!

Рогов, начальник штаба, бледный, с каплями пота на лбу, посмотрел на Павлова. В этом взгляде был вопрос, который не задают вслух: что делать?

Посмотрел на карту. Потом на Рогова. Потом снова на карту.

— Резерв Тимошенко. Где Колобанов?

Рогов полистал журнал.

— Рота Колобанова, три КВ-1, переброшены из резерва армии. Должен прибыть сегодня к пятнадцати ноль-ноль. Район сосредоточения — Ракитня.

Ракитня. Шесть километров за передним краем, там же, где стоят пустые Б-4. Развилка, к которой идут прорвавшиеся танки, в четырёх километрах от Ракитни.

Взглянул на часы. Двенадцать сорок пять. Колобанов прибудет в три. Прорвавшиеся «четвёрки» дойдут до развилки через час, к двум. Между двумя и тремя часами южный фланг будет открыт.

Один час. Шестьдесят минут, за которые пятнадцать немецких танков могут выйти в тыл и разрезать оборону пополам.