Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

— Десять… — Комендант посмотрел на причал, на баржи, на очередь. — Десять. Есть, товарищ генерал армии.

Жуков смотрел на воду. Серая, тяжёлая, с короткой злой волной. Ладога. В другой истории, которую он не знал и никогда не узнает, это озеро станут называть Дорогой жизни, и зимой по льду пойдут грузовики с хлебом, и каждый третий провалится, и водители будут ехать с открытой дверцей, чтобы успеть выпрыгнуть. Сейчас август, лёд далеко, и по воде идут баржи с людьми, а не с хлебом. Пока с людьми. Потом, если кольцо замкнётся, придётся возить и хлеб.

Но кольцо ещё не замкнулось. Железная дорога работала. Эшелоны шли через Мгу каждые сорок минут, ночью, без огней, машинисты вглядывались в темноту и молились, чтобы рельсы впереди были целы. Немецкая артиллерия обстреливала участок у Тосно, но пока не попадала по путям. Пока.

Сорок тысяч в сутки по железной дороге. Восемь тысяч по Ладоге. Сорок восемь тысяч. За пять дней, до того как Манштейн дотянется до Чудова, ещё двести сорок тысяч. Плюс восемьсот тридцать, которые уже вывезены. Больше миллиона.

Больше миллиона человек, которые не замёрзнут в декабре. Не будут варить столярный клей. Не будут делить сто двадцать пять граммов на троих. Жуков об этом не думал, он думал цифрами, тоннами, эшелонами, причалами. Но где-то в Москве другой человек думал именно об этом, и Жуков это чувствовал, хотя не мог бы объяснить откуда.

Вечером он объехал рубеж.

Гатчина горела. Не вся, а южная окраина, подожжённая немецкой авиацией, которая уже нащупала новые позиции. Дым стоял столбом в безветренном вечернем воздухе, рыжий, густой, пахнущий горелым деревом и чем-то химическим, кислым.

На позициях стояли части, отошедшие с Луги, и свежие, подтянутые из городского гарнизона. Траншеи глубокие, перекрытия бетонные, связь проводная и дублированная. Три дивизии из Вологды, прибывшие две недели назад, заняли центральный участок. Они успели отдохнуть, доукомплектоваться, получить ППШ из новой партии. 177-я, потрёпанная, потерявшая на Луге и при отходе четверть состава, встала во вторую линию на переформирование.

На правом фланге, ближе к заливу, развернулись корректировщики флота. Двое моряков с рацией на высотке, в окопе, замаскированном дёрном. Бинокли, карта, таблица квадратов. Отсюда они видели дорогу на Гатчину, по которой через несколько дней пойдут немецкие колонны. И отсюда они вызовут огонь «Марата».

Остановился рядом.

— Связь с кораблём?

— Устойчивая, товарищ генерал армии. Проверяем каждый час.

— Когда увидите первую колонну, не стреляйте. Дайте войти в квадрат. Дайте растянуться. И тогда накрывайте. Первый залп по голове колонны, второй по хвосту. Запечатайте, как пробку в бутылке. Потом добивайте середину.

Моряк записал. Поднял голову, посмотрел на Жукова с тем выражением, которое бывает у людей, когда они понимают, что приказ, который им только что отдали, изменит ход вещей.

— Есть, товарищ генерал армии.

Кивнул и пошёл к машине. За спиной, на юге, догорала Гатчина. Впереди, на севере, в тридцати километрах, лежал Ленинград. Между ними стояли доты, артиллерия, минные поля и сто шестьдесят корабельных стволов, ждущих своего часа.

Лужский рубеж сделал своё дело. Семнадцать дней. Больше четверти миллиона вывезенных. Теперь очередь второго рубежа. А за вторым, если понадобится, Пулковские высоты. А за Пулковом — город, в котором каждый подвал заполнен крупой и консервами, и больше двух миллионов человек, из которых восемьсот тысяч рабочих, и каждый третий рабочий умеет стрелять.

Сел в машину. Адъютант завёл мотор.

— На Смольный. Мне нужно поговорить с Ждановым. Эвакуацию форсировать. Каждый эшелон, каждая баржа, каждый час.

«Эмка» тронулась. В зеркале заднего вида рыжий столб дыма над Гатчиной уходил в вечернее небо, и небо над ним было странного цвета, не синего и не серого, а какого-то промежуточного, как бывает между днём и ночью, между миром и войной, между тем, что было, и тем, что будет.

Глава 23  

Южный фланг

Сорок восемь часов назад немецкая разведка активизировалась на его участке: группы по пять-шесть человек, с наступлением темноты, пробовали подойти к позициям, нащупать стыки, промерить глубину рвов. Сапёры Серебрякова отгоняли их огнём, но сам факт разведки означал одно: готовятся. И Павлов решил, что спать будет после.

Семь километров фронта. Рославльское шоссе, прямое, как линейка, уходящее на юг, к Рославлю, к немцам. По этому шоссе 47-й моторизованный корпус Лемельзена мог выйти в тыл всей Смоленской обороне. По этому шоссе прошлой осенью ездили грузовики с яблоками и зерном. Теперь по нему придут танки.

216-я стрелковая дивизия, шесть с половиной тысяч человек. Четыре дота, достроенных по записке Карбышева, с метровыми стенами, с бронезаслонками на амбразурах. Двенадцать МЛ-20, сто пятьдесят два миллиметра, на позициях за обратным скатом высоты 218. Четыре Б-4 Гущина, двести три миллиметра, позиции у Ракитни, в шести километрах за передним краем. По десять снарядов на ствол. Сорок снарядов. Сорок выстрелов, каждый весом в сто килограммов, и когда они кончатся, самое тяжёлое, что останется у Павлова, будут МЛ-20.

И ещё зенитные ракеты. Два дивизиона, прибывшие три дня назад по приказу Сталина. Развёрнуты за вторым дотом, замаскированы. Двадцать четыре направляющих на каждом, стволы задраны в зенит. Командир дивизиона, молодой лейтенант с фамилией, которую Павлов не запомнил, доложил кратко: готовы, ждём. Новое оружие, которого никто ещё не видел в деле. Павлов и сам не видел. Но Тимошенко по телефону сказал: «Береги их. И верь им.»

Рассвет шестнадцатого августа был розовым и тихим. Роса блестела на бруствере, и Колосов, рядовой-пулемётчик, тамбовский парень из пополнения, протирал ствол «Максима» тряпкой, которая когда-то была носовым платком. Рядом сидел Тимофеев, второй номер, рязанский, и ел хлеб с салом, макая в соль, которую держал в спичечном коробке.

В четыре сорок тишина кончилась.

Артподготовка. Немцы били всем, что имели: 105-миллиметровые гаубицы, 150-миллиметровые, миномёты. Земля ходила ходуном, воздух стал горячим и густым от пыли и дыма. Доты выдержали, для этого их строил Карбышев, для этого стены в метр. Траншеи пехоты пострадали сильнее: три прямых попадания в блиндажи второго батальона, семнадцать убитых, ещё до начала атаки.

Сорок минут. Потом огонь перенесли вглубь, на позиции артиллерии. МЛ-20, стоявшие за обратным скатом, были прикрыты от прямого наблюдения, но немецкие корректировщики уже нащупали их с аэростата. Снаряды ложились близко, слишком близко.

Серебряков позвонил с правого фланга:

— Пехота. До полка. За ними бронетранспортёры. Танков пока не вижу.

— Пусть подойдут на шестьсот. Огонь по команде.

Первая волна. Немецкая пехота шла цепями, густо, по три цепи одна за другой, бронетранспортёры сзади, пулемёты с бортов прикрывали наступающих. Грамотно, по учебнику, как они умели. На шестистах метрах доты открыли огонь. Станковые пулемёты, перекрёстный, по заранее пристрелянным рубежам. Первая цепь залегла. Вторая налетела на первую. Бронетранспортёр получил снаряд из ЗиС-3 и задымил, перегородив шоссе. Миномёты довершили: батальонные 82-миллиметровые, четыре трубы, по скоплению залёгшей пехоты. Через двадцать минут первая волна откатилась.

Пауза. Час. Павлов стоял на КП, в блиндаже на высоте 218, и смотрел в стереотрубу. За этот час немцы подтянули то, чего не было в первой волне.

88-миллиметровые зенитки. Три штуки, на механической тяге, выкатывали на прямую наводку. Павлов увидел их в стереотрубу, когда расчёты ещё разворачивали лафеты — крестообразные, тяжёлые, похожие на раздавленных пауков. Восемьсот метров от дотов. Павлов знал, что это значит. 88-миллиметровый снаряд не пробьёт метровую стену, но он может попасть в амбразуру. А амбразура дота, даже с бронезаслонкой, — это щель, через которую смерть входит, если стрелок достаточно терпелив.