Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

— Серебряков! — крикнул он в трубку. — Любой ценой задержать на час! Мины, гранаты, бутылки, что угодно! Один час!

— Есть!

Он положил трубку. Повернулся к Рогову.

— Связь с Колобановым. Немедленно. Если он на марше и может ускориться, пусть ускоряется. Каждые пятнадцать минут мне доклад, где он.

В небе появились «Юнкерсы».

Восемнадцать бомбардировщиков, тремя шестёрками, шли с юго-запада на высоте трёх тысяч, и Павлов, увидев их, почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное опустилось в живот. Вчера такой же налёт стоил ему роты. Сегодня, с прорывом на фланге и пустыми Б-4, бомбы по позициям могли стать последней каплей.

И тогда ударили зенитные ракеты.

Павлов видел это с КП, в стереотрубу, и потом долго не мог подобрать слов. Земля за вторым дотом вспыхнула: двадцать четыре огненных хвоста рванулись в небо, один за другим, за полторы секунды, и каждый тянул за собой рыжую полосу дыма. Рёв стоял такой, что в блиндаже задребезжало стекло на стереотрубе. Ракеты уходили вверх, к облакам, к маленьким чёрным крестам, которые ещё секунду назад были хозяевами этого неба.

На высоте три тысячи метров небо взорвалось. Не точечно, как от зениток, а сплошной полосой, стеной огня и осколков, шириной в двести метров. Первая шестёрка «Юнкерсов» влетела в эту стену на полном ходу. Три машины вышли из неё горящими. Одна развалилась в воздухе, крылья отдельно, фюзеляж отдельно. Две закрутились вниз, рисуя чёрные спирали.

Вторая шестёрка успела отвернуть. Бомбы посыпались в поле, далеко от позиций, звёзды разрывов легли ровной бессмысленной цепочкой по пустой земле.

Третья шестёрка не стала заходить. Развернулась и ушла на юг. Шесть точек, уменьшающихся, исчезающих.

Рогов стоял рядом с открытым ртом.

— Что… что это было?

— Зенитные ракеты, — сказал Павлов. — Королёв. Тимошенко говорил, что им можно верить.

Четыре сбитых из восемнадцати. Остальные не отбомбились. Позиции целы. Небо, которое два часа назад принадлежало Лемельзену, на одну минуту стало ничьим, и этой минуты хватило.

Колобанов прибыл в четырнадцать тридцать. На полчаса раньше.

Три КВ-1, запылённых, с облупившейся краской, со следами попаданий на башнях, которые не пробили, а только вмяли броню, как пальцы вминают глину. Три машины, всё, что осталось от роты, начавшей войну в Минске. Колобанов спрыгнул с башни головного танка, невысокий, крепкий, с лицом, на котором копоть въелась так глубоко, что казалась загаром.

Павлов встретил его у развилки. Времени на знакомство не было.

— Капитан, прорыв на правом фланге. Пятнадцать «четвёрок», без пехоты, идут по шоссе к развилке. До них три километра. Ваша задача: встретить и остановить. Фланговый удар с востока, из-за рощи у отметки двести три.

Колобанов посмотрел на карту, которую Павлов расстелил на капоте «эмки». Секунду. Две.

— Роща проходима?

— Проверена. Просека, три с половиной метра.

— Сколько у них 88-миллиметровых?

— С прорвавшимися ни одной. Зенитки остались за линией. Только танковые пушки.

— Короткоствольные «четвёрки»?

— Да.

Колобанов усмехнулся. Короткоствольная 75-миллиметровая пушка «четвёрки» не пробивала КВ-1 ни с какой дистанции. Он это знал из Минска, из Березины, из десятков столкновений, в которых немецкие снаряды стучали по его броне, как камни по железной крыше.

— Дайте двадцать минут.

Три КВ скрылись за рощей. Павлов стоял у развилки и слушал, как рёв дизелей затихает за деревьями. Двадцать минут. Прорвавшиеся «четвёрки» были в двух километрах, Серебряков задержал их минным полем и огнём последних двух ЗиС-3, потеряв оба орудия. Танки шли медленно, ощупью, боясь мин. Этого хватило.

В четырнадцать пятьдесят КВ Колобанова вышли из рощи на фланг немецкой колонны.

Семьсот метров. Первый КВ, Колобанов, открыл огонь с ходу. Усов, его наводчик, тот самый Усов, который не промахивался с Минска, положил первый снаряд в борт головной «четвёрки». Она вспыхнула мгновенно, боеукладка рванула, башню сорвало с погона и бросило на обочину. Второй КВ ударил по замыкающей. Третий работал по центру.

Немцы попытались развернуть башни. Короткоствольные 75-миллиметровые захлопали, снаряды полетели в сторону КВ. Попадали. Не пробивали. Один. Два. Три попадания в лобовую плиту головного танка, и все три остались вмятинами.

Восемь минут. Восемь «четвёрок» горели на шоссе. Остальные семь начали пятиться, разворачиваться, уходить. Два не успели: КВ Колобанова расстрелял их в корму. Пять ушли. Прорыв был закрыт.

Тишина пришла к вечеру, как приходит усталость: постепенно, неохотно, не сразу веря, что бой окончен.

Павлов стоял на высоте 218 и смотрел на юг. Шоссе, прямое, как линейка, было покрыто дымящимися остовами. Он считал: шестнадцать танков на шоссе (Б-4 и противотанковые), десять на фланге (Колобанов). Двадцать шесть из сорока. Четырнадцать ушли. Один дот потерян, гарнизон погиб, семь человек. Общие потери дивизии за день: четыреста двенадцать убитых и раненых. Тяжело. Но дивизия стоит. И шоссе закрыто.

Рогов подошёл с полевым телефоном.

— Тимошенко на проводе.

Взял трубку.

— Товарищ маршал, Павлов. Южный фланг. Противник нанёс удар силами до танковой дивизии, при поддержке авиации. Три волны, последняя с сорока танками. Прорыв на правом фланге ликвидирован контрударом роты КВ-1 капитана Колобанова. Авианалёт сорван зенитными ракетами. Рубеж удержан.

Тимошенко молчал три секунды. Потом:

— Потери?

— Четыреста двенадцать. Один дот. Б-4 израсходованы полностью.

Снова пауза. Потом, одним словом:

— Хорошо.

Одно слово. Тимошенко не разбрасывался словами, и «хорошо» из его уст значило больше, чем орден. Павлов стоял с трубкой, из которой уже шли гудки, и чувствовал, как что-то горячее и незнакомое поднимается из груди к горлу. Не гордость, нет. Что-то проще и больше. Он удержал. Ему доверили семь километров фронта, и он их не отдал. В другой жизни, которую он не знал и о которой никогда не узнает, его расстреляли бы через месяц после начала войны, в подвале, с формулировкой «за трусость и бездействие». Здесь он стоял на высоте 218, живой, с разбитой в кровь ладонью (когда, обо что, не помнил), и шоссе за его спиной было закрыто.

Колобанов подошёл снизу, от рощи, пешком. КВ стояли под деревьями, экипажи сидели на броне и курили. Капитан остановился рядом с Павловым, закурил, не спрашивая разрешения. Руки в масле, комбинезон прожжён в двух местах, лицо чёрное, и только глаза светлые, усталые, живые.

— Крепкие у вас ребята, товарищ генерал.

— Ваши тоже.

Молча курили, глядя на юг, на шоссе, на дымящиеся танки, на закат, который заливал поле тёплым рыжим светом, и в этом свете горелая сталь казалась почти красивой, если не знать, что внутри каждого остова лежат те, кто утром был живым.

Колобанов докурил, бросил окурок, растёр сапогом.

— Завтра придут снова?

— Придут.

— Тогда пойду снаряды считать.

Ушёл к танкам. Павлов остался. Стоял на высоте, и ветер дул с юга, с поля, на котором ещё тлели пожары, и нёс запах горелого масла, горелой резины, горелого железа. Запах войны, к которому привыкают, но которого не перестают чувствовать. Смоленск стоял. До осени оставалось меньше месяца.

Глава 24  

Старая Русса

Полковник Зайцев получил приказ в три часа ночи двадцать шестого августа, на разъезде под Валдаем, куда его дивизия прибыла эшелонами из-за Урала шестью днями ранее.

Дивизия была свежая, полнокровная. Двенадцать тысяч человек по штату, набранных в Свердловске и Челябинске, обученных за два месяца по ускоренной программе, которая в мирное время заняла бы год. Они умели стрелять, окапываться, ходить строем и не бояться выстрелов. Чего они не умели, так это воевать. Между стрельбой на полигоне и стрельбой по живому человеку лежит пропасть, и Зайцев, прошедший Халхин-Гол и финскую, знал ширину этой пропасти. Но времени на доучивание не было. Времени вообще не было. Время кончилось где-то в июне, и с тех пор все жили в долг.