Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий

За следующие пятнадцать минут я просто, методично и безжалостно раскатал этих двоих в тонкий блин. Они потели, нервно сглатывали, пытались блефовать, но я читал их, как открытую книгу для первоклассников.

Когда на моей стороне стола выросла солидная горка из красных червонцев и зеленых трешек, я сбросил карты.

— Партия, господа, — я откинулся на спинку сиденья. — Вы пусты.

«Пианист» сидел бледный, как полотно, нервно вытирая пот со лба шелковым платком. В его глазах читался абсолютный, панический шок. Он не понимал, как этот молодой сопляк смог так легко, изящно и унизительно деклассировать его, тертого волка железных дорог.

Я неторопливо сгреб весь выигранный куш — рублей семьдесят, не меньше. Аккуратно сложил купюры в ровную пачку, перегнул пополам. А затем… небрежным движением бросил эти деньги обратно, прямо в потную физиономию «пианиста». Купюры веером разлетелись по столику.

Шуруп и Кабан синхронно ахнули. Светочка удивленно приоткрыла рот.

— Забирайте свои фантики, шпилевые, — мой голос лязгнул металлом. — Мне ваши грязные бабки не нужны. Считайте это бесплатным уроком повышения квалификации. А теперь встали! Собрали карты. И чтобы до самой Астрахани я ваших кислых рож в нашем вагоне больше не видел. Покажетесь на глаза — Кабан из вас отбивную сделает, а я вас на ближайшей станции линейной милиции сдам со всем вашим реквизитом. Свободны, фраера.

Каталы подорвались с мест с такой скоростью, словно под ними сработала катапульта. Судорожно сгребли свои деньги, скомкав их в карманы, и, пятясь задом, не говоря ни слова, вымелись из купе, плотно закрыв за собой дверь.

— Генка… ты че? — охрипшим от волнения голосом спросил Шуруп. — Ты зачем бабки отдал?

— Чужие деньги, Витя, заработанные обманом, карман жгут и удачу отпугивают, — философски заметил я, возвращаясь к своей остывшей курице. — А нам удача сейчас понадобится больше, чем деньги.

Светочка посмотрела на меня с таким обожанием, что я едва не подавился. Для нее я только что совершил акт немыслимого благородства, достойный рыцарей Круглого стола.

Через час, когда мы уже забыли об инциденте, дверь купе снова тихо приоткрылась. На пороге стояла смущенная проводница. В руках она держала пузатую, нераспечатанную бутылку дорогого, грузинского коньяка КВВК.

— Ребятки, это… вам просили передать, — она поставила бутылку на столик. — Те двое, что в девятом купе ехали. Сказали — передай в знак глубокого уважения молодому человеку с железными нервами. Они, кстати, на ближайшей станции сошли.

Шуруп радостно потер руки. Кабан плотоядно облизнулся, напрочь забыв про свой обет трезвости.

— Ого! Вот это подгон! Уважают, Гендос! Ну че, вскрываем? Под стук колес-то?

Я посмотрел на красивую этикетку, на сургучную пробку. Мой внутренний параноик, годами воспитанный на диверсионной работе, забил в набат так громко, что зазвенело в ушах.

Уважение шулеров? Бутылка от людей, которых ты только что унизил и лишил заработка? В семидесятые годы клофелин уже прекрасно существовал в арсенале криминального мира, да и банальное, мощное снотворное никто не отменял. Вырубят нас, а ночью обчистят купе до нитки. Или еще чего похуже.

Я взял бутылку за горлышко.

— Извини, Серега. Сухой закон в силе.

Я подошел к приоткрытому окну купе. Кабан жалобно застонал, предчувствуя непоправимое.

— Ребята, запомните раз и навсегда золотое правило: никогда, ни при каких обстоятельствах не пейте и не ешьте то, что вам присылают побежденные враги. Это вам не джентльменский клуб. Это жизнь. Кто не знает про Троянского коня, тот рискует не проснуться.

И, не раздумывая ни секунды, я с силой выбросил нераспечатанную бутылку элитного коньяка в открытое окно, в сгущающуюся летнюю ночь. Бутылка мелькнула в свете фонарей и с глухим звоном разбилась где-то на щебенке железнодорожной насыпи.

— Мой дед всегда говорил: бесплатный сыр бывает только в мышеловке, да и тот с мышьяком, — я закрыл окно и отряхнул руки. — Ложитесь спать, гвардия. Завтра мы будем в Астрахани. И что-то мне подсказывает, что карточные шулера покажутся нам самым безобидным приключением из тех, что нас там ждут.

Стук колес продолжал отбивать свой вечный ритм: «та-дах, та-дах». Поезд неумолимо мчался на юг, прямо навстречу невидимой, смертельной угрозе. А я сидел в темноте и мысленно прокручивал в голове планы карантинных мероприятий и протоколы биологической защиты. Отпуск обещал быть жарким. Во всех смыслах этого слова.

Глава 15

«Если в командировке вам достался номер без утюга, а брюки после поезда выглядят так, словно их жевала корова, не отчаивайтесь. Наполните обычную эмалированную кружку или небольшую кастрюлю крутым кипятком и используйте ее гладкое дно вместо утюга. Советский человек должен выглядеть опрятно даже в полевых условиях!»

Маленькие хитрости

Астрахань ударила по нам удушающим, густым зноем прямо на выходе из вагона. Словно кто-то невидимый с издевательской усмешкой распахнул дверцу гигантской, раскаленной докрасна духовки.

В моем родном, но навсегда утраченном благоустроенном две тысячи двадцати шестом году ты обычно вываливаешься из скоростного поезда в спасительное, прохладное нутро кондиционированного вокзала. И в моём мире почти везде пахнет кофе, парфюмом или булочками, а чемодан на колесиках сам бесшумно катится по глянцевой плитке.

Астраханский же вокзал образца тысяча девятьсот семидесятого года встретил нас совсем иной, брутальной симфонией. Это был сшибающий с ног коктейль из запахов плавящегося асфальта, тяжелого духа вяленой воблы, креозота, нагретого металла и густого, почти осязаемого марева, в котором, казалось, вязли и растворялись сами звуки.

Солнце палило с безоблачного зенита так нещадно, словно мы высадились не в дельте Волги, а прямиком в песках Сахары во время полуденного зноя.

Мы выгрузились на перрон, жмурясь от нестерпимого блеска. Я, успевшая слегка растрепаться, но все равно сияющая Светочка с ее аккуратным дерматиновым чемоданчиком. Следом вывалился обалдевший от такого температурного скачка Шуруп, он ошалело крутил головой по сторонам. Выскочил Кабан, который сжимал свою пузатую спортивную сумку так крепко, будто внутри лежали не трусы с майками, а золотой запас партии. И только Давид, привыкший к южному солнцу, мгновенно почувствовал себя как дома, довольно втягивая носом горячий воздух.

Я сразу же выцепил цепким взглядом в привокзальной суете юркого, жилистого мужичка в засаленной кепке-восьмиклинке, который явно «левачил» на своем дребезжащем, выцветшем «Москвиче-407».

Короткий, чисто армейский торг, пара советских рублей, небрежно накинутых сверху официального счетчика — и мой экспедиционный корпус начал грузиться в раскаленную металлическую коробку.

Мы утрамбовались в салон со скрипом, стонами и матом. Уложились как шпроты в банку. Кабан, занявший своими габаритами добрую половину заднего дивана, тяжело кряхтел, безжалостно сдавив бедного тощего Шурупа до состояния камбалы, пока мы неслись по залитым слепящим солнцем улицам города.

Первым, стратегически важным делом нужно было сдать Светочку с рук на руки и обеспечить ее безопасность. Мы подкатили к монументальному ведомственному зданию с колоннами — общежитию, где базировались курсы повышения квалификации торговых работников.

В фойе нас встретила казенная прохлада, стойкий запах хлорки и руководительница группы — сухая, как прошлогодняя таранька, дама бальзаковского возраста в строгом сером костюме. Она смерила меня таким колючим, подозрительным взглядом, словно я был западным шпионом, собирающимся выкрасть весь их передовой торговый опыт прямо из-под ее носа.

Прощание вышло коротким, скомканным, под бдительным оком этой «надзирательницы». Я мягко отвел Светочку чуть в сторону, взял за хрупкие плечи и посмотрел прямо в ее огромные глаза.

— Слушай меня внимательно, радость моя, — тихо, но с нажимом, проговорил я. — Никакой самодеятельности. Воду из-под крана не пить даже под угрозой расстрела. Только кипяченую! Руки мыть с мылом до тех пор, пока кожа скрипеть не начнет. Фрукты с рынка обдавать крутым кипятком. В сомнительные столовые не ходить. Ты меня поняла?