Совок 16 (СИ) - Агарев Вадим

Однако, вопросов не последовало. Скорее всего, следак пропустил последнюю мою фразу мимо ушей.

Колычев глубоко затянулся, потом медленно выпустил дым. Было заметно, что мои аргументы относительно его продуктивной работы по обнаружению свидетеля ложатся на благодатную почву. Кроме того, параллельный подъём износа и ощутимый задел на раскрытие резонансного убийства, это не мелочь! Это уже не просто дежурная отмазка от сердитого и нервного руководства. Это более, чем реальный показатель и весомое достижение, полученное, само собой, в результате напряженной работы. Его, старшего следователя Колычева, работы. А там, чем черт не шутит, это карьерный рост и, в скором времени еще одна звезда в петлицу! И, что не менее приятно, это репутационные преференции в профессиональной среде. Тем более, что делить лавры с никому не ведомыми районными операми нет никакой нужды. В любом случае, идти к прокурору лучше с бройлерной синицей в руках, чем просто с планом следственных действий и фигой в кармане.

— Скажите, Владимир Васильевич, а приказ о составе группы уже подписан? — закинул я удочку, прерывая напряженную задумчивость младшего советника, — Вы уже определились, кто от нашего РОВД будет осуществлять оперативное сопровождение этого дела?

— Не знаю… — всё еще оставаясь в плену своих мыслей и глядя сквозь меня, пробормотал следак, — Пока еще не определились. А что? — вскинул он на меня глаза, снова ставшие живыми и подозрительными, — Хотите поучаствовать с вашим напарником?

— Так мы вроде бы и так уже участвуем! — изобразил я на лице ревниво-обиженное недоумение. — Разве не так⁈ Или, может, вам кто-то кроме нас хоть какой-то результат уже принёс? — простодушно распахнул я свои, переполненные комсомольским трудолюбием, глаза.

Секунд пять прокурорский молчал, что-то высматривая в моём простецком лице. Очевидно, прикидывая, чего он больше с меня и Антона поимеет. Мёда или гумуса. То добро, что он уже от нас получил, оно в зачет не идёт. Ибо уже оказанная услуга, это теперь никакая не услуга. И потому никакой стоимости не имеет.

— А ваш начальник, Тютюнник? — видимо, что-то для себя решив, вдруг спросил Колычев, прищурившись. — Он в курсе, что вы тут свидетеля по этому делу в прокуратуру привезли? Вместо того чтобы сначала к себе в райотдел его притащить?

А не такой уж он и пенёк, этот младший советник! Если еще окажется, что он не шибко гнилой, то вполне возможно, что мы сработаемся.

И да, вопрос прокурорского следака, он не просто скользкий. Этим вопросом товарищ Колычев меня сейчас тестирует. И вполне возможно, что от моего ответа зависит его окончательное решение. А для нас со старшим опером Игумновым, действительно, самым лучшим вариантом было бы войти в группу по раскрытию этого убийства. Дабы не мыкаться на побегушках у старожилов райотдельского «угла» в качестве бесправных стажеров. В унизительных и неблагодарных поисках каких-нибудь похищенных с чердака простыней. Истирая при этом свои ноги до самых коленных суставов.

— И вот, что еще, Корнеев, я почему-то не вижу заявления этой Пшалговской! Я ведь не ошибся, фамилия потерпевшей Пшалговская, так? — с раздраженной ухмылкой, ничего хорошего мне не обещающей, уставился на меня окончательно оживший и взбодрившийся Колычев, — Вы мне с чем предлагаете идти к прокурору города? Скажите, Корнеев, вы действительно полагаете, что я пойду за санкцией на арест вашего Мурзина, не имея на руках заявления потерпевшей⁈ Не признав её потерпевшей и не допросив её в этом статусе?

Своими бестактными, но, не спорю, процессуально обоснованными вопросами, следак безжалостно бил меня по воспалённому гнойнику. Вопросами, которые самого меня мучили уже давно, с самого момента задержания Мурзина. Договариваясь о завтрашней встрече с Ириной Михайловной по поводу её приезда в Октябрьский РОВД и составления портрета Берика, я немного не рассчитал со временем. Поскольку и предположить не мог, что её подлого обидчика отловлю уже сегодня. Знать бы обо всём заранее, я бы тогда из Нефтегорска сегодня нипочем без неё не уехал! Не знаю как, при помощи кнута в виде наручников или пряника в виде посулов жениться, но непременно уволок бы её из НГДУ. И привёз бы её с собой. И было бы тогда всем нам счастье! Здесь, очень большое и прямо сейчас! Всем, кроме Мурзина, разумеется…

— На этот счет вы не беспокойтесь, Владимир Васильевич, потерпевшую я вам через два часа доставлю! Вот сюда! В этот самый кабинет! — до невозможности уверенным голосом произнёс я извечную оперскую клятву. Выдаваемую время от времени различным следакам любого пошиба. Относительно неминуемой и скорой доставки потерпевших, и свидетелей. — Вы не волнуйтесь на этот счет и начинайте пока с Мурзиным работать! А я прямо сейчас за гражданкой Пшалговской отправлюсь! Обещаю, два часа, не больше!

Я смотрел в глаза товарища Колычева прямо, честно и очень уверенно. Как и следует делать в подобных случаях. Прекрасно понимая, что он сейчас обо мне думает. По крайней мере, догадываясь о его мыслях. О себе лично и обо всём уголовном розыске в общем, и целом. И ничего хорошего это ясное понимание, и эти смутные догадки мне не рисовали.

Колычев докурил папиросу и тщательно затушил её в пепельнице. Потом встал, подошёл к окну, постоял там, глядя на серую осеннюю улицу. Наконец повернулся ко мне.

— Ладно, черт с тобой, Корнеев. Уговорил. Давайте вашего Мурзина. И признание его тоже сюда давайте! Будем работать. Но, чтобы к семнадцати часам ты вместе с этой вашей Пшалговской стояли передо мной! — впился в меня своими прокурорскими зерцалами младший советник юстиции Колычев. — И не дай бог, тебе меня перед прокурором подставить, ты понял меня, Корнеев⁈

Я мысленно выдохнул. И горячо заверил старшего следователя горпрокуратуры в том, что понял всё и очень хорошо. Итак, полдела сделано. Теперь главное — это не спугнуть оперскую удачу. Эту бессовестно капризную и чересчур ветреную стерву… Затем я извлёк из портфеля мурзинский опус и протянул следователю. Тот внимательно с ним ознакомился и, подняв на меня толстые окуляры, насмешливо хмыкнул.

— Надо же! Пишет он коряво, как первоклассник из вспомогательной школы, но излагает так, будто юридический факультет с отличием окончил! Интересно, кто это ему с формулировками помогал, а, Корнеев? Скажи мне, у тебя все подозреваемые так квалифицированно сознаются?

Сочтя данный вопрос прокурорского работника, если не провокационным, то уж точно, риторическим, оправдываться я не стал. Лишь сухо заметив советнику, что всё написанное Мурзиным на его листке с признанием, изложено им собственноручно.

— Ну-ну… — скептически поджав губы, в ответ на мою сентенцию недоверчиво покивал головой прокурорский следак, — Бумажка хорошая, спора нет. Но только лишь бы он потом на суде от своих показаний в отказ не пошел! Ох, смотри мне, Корнеев!

— Спасибо за доверие, Владимир Васильевич! — решив смиренной вежливостью ответить на недоверие, но воздержавшись от щелчка каблуками, поблагодарил я Колычева, — Даже не сомневайтесь, злодей вину свою осознал, в содеянном раскаялся и уже ни от чего не откажется! Облегчит перед вами свою черную душу под протокол и с чистой совестью, аки голубь на тюрьму поедет!

С этими словами я вышел в коридор, где Игумнов терпеливо стоял рядом с понурым Мурзиным. Надо сказать, что старший опер с непривычки выглядел несколько растерянным. Всё-таки вокруг стены прокуратуры, старший следователь в почти черном траурном мундире и с майорскими звёздами в петлицах. И плюсом ко всему еще строгий, и подчеркнуто официальный тон товарища Колычева. Всё это, видимо, сильно отличалось от привычной и милой сердцу Игумнова атмосферы. Которой он прежде так вольно дышал на кафедре «Истории КПСС».

— Заводи клиента! — коротко бросил я Антону. — Товарищ старший следователь готов принять его признание. Да, и вот что еще! Ты останешься здесь, а я пока по-быстрому сгоняю обратно в Нефтегорск. Привезу Ирину Михайловну. Будем окончательно закреплять клиента!