Луч фонарика скользнул по поверхности. И сразу стало видно. В темноте, при приглушенном фоне, на белом подоконнике отчётливо вычертился след подошвы обуви. Слабый, но явный. Наслоение пыли, оставленное рисунком протектора.
— Ого… — пробормотал Аркадий. — Я же осматривал подоконники. Не видел следов.
— Надо смотреть в косопадающем свете, — сказал я. — Когда фоновое освещение приглушенно.
— Ну да, да, — закивал он. — Точно.
Он посмотрел на меня.
— А ты откуда всё это знаешь, Егор?
— Бывает, книжки по криминалистике на ночь читаю, — хмыкнул я.
И тут же мысленно похвалил Иби за отличное изучение материала.
— Погодите, — воскликнул Степаныч. — Это что получается? Если он зашёл через окно, значит, забрался с крыши.
— А если он забрался с крыши, — продолжил я за него, — значит, он ещё там. Залёг, дождётся ночи и только тогда спустится вниз.
— Етишкин-колотишкин! — рявкнул Румянцев. — Вперёд. То есть наверх. На крышу!
Он машинально схватился за бок, будто хотел вытащить пистолет из кобуры, и тут же опомнился. Пистолет он уже несколько лет на выезды не получал. Только на учебно-тренировочные стрельбы. И пару раз, когда ездили звание обмывать на природу, там стреляли по бутылкам.
— За мной, Фомин! — крикнул Степаныч и рванул из квартиры. — У тебя-то хоть пистолет есть?
— Есть, — ответил я на ходу.
— Молодец!
— Только он в оружейной комнате, — добавил я.
— Да ёлки!
— Да когда бы я его получил? Вы же сами залетели, сказали: срочный выезд, убийство, как штык надо на место происшествия.
— Ладно, — буркнул он. — Будь осторожен.
Мы поднялись на последний этаж на лифте. Там, конечно же, была лестница на чердак. Правда, люк с замком красноречиво говорил, что дальше хода нет.
— Чёрт, — пробормотал Румянцев. — А как он тогда на крышу попал?
— Ну как, — сказал я. — Мог с другого дома. Мог по альпинистской верёвке или как-то ещё. Но явно не из подъезда.
— А к чему такие сложности? — спросил Степаныч. — Не проще ли было в дверь постучать?
— Проще, — ответил я. — Но он хотел, чтобы все так думали. Заметал следы. Мы бы сейчас подозревали тех, кто входил в подъезд. А там только свои жильцы.
— А ты откуда знаешь? — прищурился Румянцев. — Ты уже камеры успел посмотреть, что ли?
— Нет, — сказал я. — Я так предполагаю.
Пришлось схитрить, и так уже сказал лишнее.
— Так, — сказал Степаныч. — Давай дуй вниз. Я тут покараулю. Возьми у консьержки ключ от люка.
— Да обойдемся без ключа, Владимир Степанович, — я кивнул ему и мигом вернулся в квартиру.
Там стояла кочерга для камина, я ее еще чуть раньше заприметил. Мощная, железная и с острым наконечником. Да, в квартире был камин. Редкость, конечно, и вещь, по сути, не особо нужная. В девяностых это считалось шиком — иметь камин в квартире. Но, судя по всему, поставили его давно, и с тех пор ни разу не зажигали. Это было видно сразу.
Я подхватил кочергу, вернулся и просунул её в дужку замка.
— Эй, Фомин, ты что творишь? — возмутился Степаныч. — Можно же ключ взять.
Хрусь.
Я дёрнул, и замок упал.
— Что вы сказали, Владимир Степанович? — улыбнулся я.
— Ай… ладно.
Мы пролезли на чердак. Нос сразу защекотала пыль. Слышалось глухое гурканье голубей. Под ногами хрустел керамзит. Прошли несколько шагов — вот он, лаз на крышу.
Выбрались наружу.
Город лежал внизу, как на ладони.
— Хм… — Степаныч осмотрелся. — Никого нет. Ошибся ты, Фомин.
— Смотрите, — тихо проговорил я. — Вон.
Метрах в двадцати, у вентиляционного строения, виднелся моток альпинистской верёвки с карабинами.
— Твою мать! — воскликнул Степаныч.
Вышло слишком громко.
— Тихо, — шикнул я на него и рванул вперёд.
Но нас уже услышали. Возглас Степаныча не остался незамеченным. Из-за кирпичной будочки выскочил человек в тёмном спортивном костюме. Даже в эту летнюю жару — в кофте, а на лице балаклава.
Он вытащил пистолет.
Тух! Тух! Тух!
Несколько раз нажал на спуск. Мы рухнули, прижимаясь к плите. Выстрелы были еле слышны. Ствол с глушителем.
— Сука, чуть не попал! — взвыл Степаныч.
— Аккуратнее, — прошипел я. — Отходим!
Степаныч дрожащей рукой вытащил телефон.
— Алло! — заорал он. — Все на крышу! Вызывайте наряды! Вооружённый преступник на крыше!
Теперь уже он говорил это нарочито громко, специально так, чтобы противник нас услышал.
— Фомин! — заорал Степаныч. — Дай мне гранату.
Естественно, никаких гранат у нас не было. Да и пистолетов, если уж честно, тоже, но на нашего противника это подействовало как команда.
Он ухватился за верёвку и начал спускаться. По-альпинистски ловко и умело. Корпус чуть откинут назад, ноги упираются в стену. Одна рука держит свободный конец верёвки и дозирует ход, другая управляет карабином и спусковым устройством. Карабин прижат к обвязке, трение регулируется поворотом корпуса. Он ослаблял и отпускал верёвку короткими рывками, скользил вниз, гасил скорость, снова отпускал. Чистая техника, видно было, что делал он это не в первый раз.
— Уйдёт, гад, уйдёт! — закричал Степаныч и, рванувшись вперёд, схватился за верёвку.
— Помогай, Фомин.
Я тоже вцепился. Мы тянули вверх изо всех сил. Бесполезно. На каждый наш рывок верёвка отвечала упругой волной, и вооружённый незнакомец уходил всё ниже и ниже.
— Режь, Фомин! Режь верёвку. Уйдёт же!
— Высоко, разобьётся, — сказал я. — Надо подождать. Хотя бы до уровня третьего этажа. Чтобы живой остался.
— Режь, я сказал!
Степаныч схватил бутылку, валявшуюся на крыше, разбил её и стал пилить стеклом верёвку.
— Рано, — упрямо пытался остановить его я. — Надо ещё чуть-чуть.
— Не успеем. Режь.
— У меня ножа нет.
— Режь стеклом, ну!..
Я свесился вниз, посмотрел.
— Примерно пятый этаж, там он уже. Пора начинать.
Я схватил осколок и стал помогать Степанычу. Руки сразу изрезало, пошла кровь, но толку было мало. Альпинистская верёвка была крепкая, а стекло — так себе инструмент. Даже простую верёвку им взять тяжело.
— Не успеем, не успеем, — причитал Степаныч.
— Егор! — крикнула Иби. — Верёвка привязана к трубе узлом.
— И что, — буркнул я.
— Двойная восьмёрка с контрольным. Я знаю, как его развязать. Нужно снять нагрузку, отжать ходовой конец и вытянуть петлю обратно через коренной.
Я бросил стекло и кинулся к трубе. Ухватился за узел, надавил, снял напряжение, нашёл петлю. Окровавленные пальцы скользили, но узел поддался. Я выдернул ходовой конец.
Вжух! И верёвка со свистом ушла вниз, через край крыши.
Надо же. Мы так её и не перерезали, только руки изранили. А вот теперь где-то далеко внизу раздалось глухое «шмяк».
Мы кинулись к краю крыши, перевесились вниз. Внизу, на клумбе, распластался убийца. Лежал и не шевелился.
— Сука, разбился, что ли… — с досадой выдохнул Степаныч.
Но человек зашевелился. Сначала приподнялся на локте, потом, кряхтя, попытался встать.
— Нет… — выдохнул Степаныч. — Живой. Живой, гад. Уйдёт, уйдёт!..
И вот он уже, всё так же свесившись, орал во всё горло:
— А ну, держи его! Держи! Эй! Кто-нибудь!
Убийца, прихрамывая, поковылял прочь со двора. Но далеко уйти не успел. Его накрыл подоспевший пеший наряд ППС. Двое выскочили из-за проулка и сработали чётко. Прижали к земле, скрутили, защёлкнули наручники.
Призывы Степаныча всё-таки были услышаны. Голосистый у меня начальник, когда надо.
— Есть! — заорал он и повернулся ко мне, но громкость не сбавил. — Фомин, ты молодец! Красава, Фомин!
И, не сдержавшись, даже обнял меня. Крепко стиснул, даже приподнял.
— Как ты узнал, что он на крыше? Ну как, скажи? Фух…
Он тяжело дышал, сиял, как ребёнок.
Я молчал и лишь улыбался.
Честно говоря, я никогда раньше не видел, чтобы начальник уголовного розыска так радовался.
