Батько. Гуляй-Поле (СИ) - "Д. Н. Замполит"

Ничего, балаклавы наденут, никто внимания не обратит на шинели дыбом.

Вторая загвоздка, с печатями для левых мандатов и предписаний, разрешилась довольно быстро — вокруг десятками и сотнями возникали новые организации, так что заказ на несколько печатей Александровского и Екатеринославского Советов и Ревкомов выполнили без вопросов. Вот с печатями симферопольскими и вообще Таврической губернии, а уж тем более харьковскими и Совнаркома УНРС, дело чуть не встало, но Крат и Вдовиченко подняли старые, дореволюционные связи и нашли тихого мастера. Моня Нахамкес посмотрел на нас печальными глазами и переспросил на всякий случай:

— А вы точно из Харькова?

— Точно-точно, не сомневайтесь!

Он недоверчиво покачал головой, но печати исполнил на загляденье и за вполне разумную плату. Мне даже показалось, что настоящие штампы Совнаркома похуже, чем у нас.

Пока там резали печати, а Белаш и Вдовиченко готовили нашу «пехоту», я отправился посмотреть на другие рода войск.

Хозяйство Пантелея Белочуба уверенно опознавалось по облепившим все плетни ребятишкам, завороженно наблюдавшими за возней расчетов возле самых настоящих пушек.

— Орудия с передков снять!

Свеженабранные номера ухватились за балку лафета, приподняли ее, в толчее отдавили друг другу две ноги, зашипели, матернулись сквозь зубы, но с крюка сняли.

— Орудие к бою! Передок в укрытие!

Ездовой потянул за уздцы флегматичного саврасого конька, за ним стронулись остальные и уволокли двуколку за ближайший сарай.

— Куда, едрит твою! Кто походный стопор снимать будет? Чехлы, чехлы складывать правильно! Чумак, еще раз уронишь прицел — выгоню!

Один из «артиллеристов» шикнул на ржущих пацанов, а когда это не помогло, крикнул:

— Пашка! Матери скажу!

И вихрастого Пашку как сдуло.

Расчет развернул орудие и по команде выстроился рядом. Белочуб прошел кавалерийским шагом, заложив руки за спину.

— Уже лучше. Давайте, хлопцы, по порядку, кто что не так сделал?

Первый номер, тот самый, что шугал Пашку, простецки шмыгнул носом и задумался.

Я же тихонько повернул коня, чтобы еще больше не смущать учеников Пани, и легкой рысью поскакал за околицы, где упражнялась команда Дундича.

В его случае все осложнялось двойной подготовкой: в первую очередь лошадей, а уж потом людей. Но ему сильно помогали те казаки, что решили прибиться к нам после разоружения в Александровске, тем более что они сохранили своих выезженных коников.

Крестьяне к лошади привычны, многие умели ездить без седла, лошади в массе своей хозяев слушались и даже понимали некоторые команды, но дальше начиналась новое и неизведанное: осаживание — движение назад, принимание — движение боком, траверсы — движение с изгибом корпуса.

А еще повороты на месте, на шагу, на рыси, остановки с разворотом… Много чего должна уметь (и немедленно выполнять по команде!) строевая лошадь, и с ней много должен уметь всадник.

— Ну как оно? — я подъехал к Дундичу, следившему издали за работой казаков с будущими конниками.

Среди ближних я с удивлением разглядел двух матросов, и если один из них чувствовал себя в седле весьма уверенно, наверное, из сельских жителей, то второй представлял поговорку «корова на заборе», но упрямо держался за повод и выполнял команды, стиснув зубы. Дундич тоже смотрел на него и ответил не сразу:

— Ние лоше, неплохо.

— Когда уже будете готовы?

Он снисходительно хмыкнул:

— Надо све… все довести на едан э-э-э… — он поводил ладонью вправо-влево, показывая нечто плоское.

— Уровень?

— Да, уровен! Када достигнемо едан уровен, почнемо обученье по эскадронам.

Жеребец Дундича всхрапнул и перебрал ногами — все косился на моего и скалил зубы, но всадник удерживал его твердой рукой и вернул на место.

— Помощь какая нужна?

— Очена потребни штампани, — он пристукнул кулаком в перчатке по другой руке, державшей поводья, — уставы.

— Понял, будем искать.

— И деревени коньи.

Он что, Трою собрался штурмовать? Но Дундич пояснил:

— На дрвеном конью може робить сопствену гимнастику и робить са оружьем.

Ага, тренажеры! Ну, это несложно:

— Зайди в союз древообделочников, у них плотники и столяры есть, скажи, я просил помочь, они сделают. Только не жадничай, много не проси!

Он захохотал, обнажив крепкие желтоватые зубы, ловко развернул коня и бросил его с места в галоп — дальняя группа съехалась в кучу и активно размахивала руками.

Поезд вез пять сотен отборных бойцов Гуляй-Польского анархического отряда на юг. Из вагона, где ехали матросики, доносилось непременное «Яблочко», из головного — залихватская песня:

Нет, не буду я покорным,

И не буду коммунист,

Я под знаменем под черным

А потому, что анархист!

Декабрь 1917, Мелитополь

На Федоровке-Узловой последний раз пробежался по составу, проверяя готовность. Командиры подобрались, песни прекратились, но гармошка нет-нет да и разливалась веселым наигрышем.

По сторонам тянулись засыпанные снегом версты последнего перегона — холодная степь, неприютная и молчаливая. Где-то там, слева, текла Молочная и возвышалась над ней Каменная могила — нагромождение глыб песчаника, исписанных петроглифами. Наш школьный историк, большой энтузиаст, возил туда на экскурсию, но в девятом классе интересы другие: мальчики и девочки разбились на пары, попрятались в гротах и больше обжимались, чем рассматривали неолитические письмена и рисунки.

И нам тоже не до древностей, нас больше интересует новенькое содержимое военных складов Мелитополя, до которых со станции — рукой подать.

У караульного помещения стоял лютый гвалт, орали солидный господин в пальто с бобровым воротником и сопровождающие его лица, одетые весьма неблагообразно, но очень недурно вооруженные. Рожи такие, что тут же напомнили мне благословенные девяностые годы, а вот их вожак походил не то на депутата местного разлива, не то на авторитетного бизнесмена, не то просто на директора люксовой сауны.

Ор сопровождался тыканьем в различные бумажки, которые бобровый время от времени вытаскивал из пухлого портфеля, но все его потуги разбивались о спокойствие совсем молодого человека. Он стоял на крыльце караулки, придерживая обеими руками кобуру револьвера и шашку на боку, лопасти его башлыка свисали до поясного ремня, а на лице отражались усталость и скука.

Оживился он только при нашем приближении, а вот бобровый начал затухать — еще бы, из ближайших улиц подходили и строились перед караулкой взвод за взводом.

Когда нас стало за две сотни, бобровый засуетился, выхватил у молодого человека из руки бумажку, запихнул все в портфель и движением руки позвал свиту за собой.

— Стоять! — рявкнул я, когда бобровый уже сделал пару шагов в сторону и обнаружил явное намерение смыться. — Товарищ Вертельник, задержите!

Боря и его взвод деловито взяли винтовки на руку и выстроили тревожно озирающуюся группу у стены.

— Кто такие, кто послал?

— Я представитель союзного командования! — дал петуха бобровый.

— Вижу. Иностранец Панас Голобородько.

Бобрового перекосило.

— Документы!

В документах он недалеко ушел от моих предположений — Александр Терещенко, торговый агент.

— Оружие сдать!

— Я буду жаловаться союзному командованию!

— На здоровье.

Боря с шуточками и прибауточками вытряс из задержанных все до последнего патрона.

— Ступайте жаловаться, — я повернулся к молодому человеку с удовлетворением наблюдавшему всю сцену. — Мне бы командующего батальоном охраны увидеть.

— А вы кто будете?

Чтобы не запнуться, я полез за пазуху и вынул сложенный мандат.

— Ого! — присвистнул молодой человек. — На машинке, с печатью!

— А как же иначе?

— Да вот у этих, — он мотнул подбородком в сторону удравших бобрового с присными, — бумажка от руки была. Правда, на французском, но с ошибками. Так… Совнарком Украинской Народной Республики Советов… Особо уполномоченный Чрезвычайной комиссии по воинским запасам Михненко. Подпоручик Нижняковский, к вашим услугам.