Батько. Гуляй-Поле (СИ) - "Д. Н. Замполит"

— Так, хлопцы, сидайте, думать будем, — я первым устроился за столом, остальные разобрали стулья и лавки и сдвинулись плотнее.

Судили, рядили, но с хранением ничего не получалось — слишком велик кус, рожа очевидным образом трескалась. Оставалось одно — раздвать, но не всем подряд. Заодно решили провести своего рода добровольную мобилизацию, а то оружия у нас прибавилось, а людей не очень.

— Не слишком это анархично, — буркнул Крат. — Только подумать, группа анархистов-коммунистов создает военные боевые единицы!

— Ну а что ты предлагаешь?

— По мне, лучше будет, если группа встанет в стороне от такой работы, не мешая своим членам, одиночкам участвовать в индивидуальном порядке.

В углу фыркнул Лютый:

— Так усе й потрапыть до куркулив та евреив.

Да, без организации процесс неминуемо свернет в сторону…

— Я так скажу, — откашлялся Белаш. — Нам, по моему мнению, должно идти первыми в этой области революционной работы. Иначе будем плестись в хвосте живого дела, оторвемся от тружеников деревни.

— Точно, будемо як федерация в Катерынослави, балакаты и засидаты, засидаты и балакаты, и ни чорта батька не робыты.

Белаш еще вовремя напомнил, что в губернии, помимо нашей группы, довольно активно работают и эсеры обеих мастей, и большевики, и украинские партии, а селянам порой трудно в всем этом разобраться.

Впрочем, Крат возражал не категорически, а больше для порядку и напоминания, что мы — анархисты, так что решение приняли.

Ради такого дела написали воззвание — в каждом крупном селе создать вольный батальон до полутора тысяч бойцов, по шесть-семь рот в каждом. По нашим прикидкам выйдет как раз дивизия…

Набросали текст, Таня причесала и отпечатала на машинке «Революционные труженики, создавайте вольные батальоны для защиты революции! Иначе социалисты-государственники подомнут революцию, а следом придут силы черной реакции! Долой Центральную Раду — ложную освобдительницу тружеников!»

Отнесли в типографию Гашеку, который уже две недели возился с привезенным из Екатеринослава. Ему помогали несколько механиков с завода Кернера — гексографы с ротаторами уже работали, а вот печатные прессы капризничали. Ярослав долго и тщательно оттирал руки от типографской краски, потом взял бумажку и угукнул:

— Сколько потреба?

— Тысяч пять, а лучше шесть.

Он недовольно покрутил головой:

— Сделам.

— Чего невеселый такой?

— Неможем настартовать.

— Печатник нужен, — подошел один из механиков, — который в этих станках понимает. Есть какая-то хитрость, которую мы никак не уразумеем.

— Не обещаем, пока пробуйте так.

Воззвание выпустили, по всему району к местным Советам и в само Гуляй-Поле потянулись старики и молодежь, записываться в ряды вольных батальонов. Правда, все местные сторонники Рады выступали против, но споры пока носили исключительно идейный характер, несмотря на горячие головы из числа молодых членов нашей группы. Им очень хотелось перестрелять «шовинистов» и тем решить проблему одним махом. Но только это проблему не решит, а вот настреляться, боюсь, нам еще предстоит до оскомины, так что незачем этот увлекательный процесс начинать раньше времени. И вообще, чем позже начнем, чем меньше народу угробим, тем лучше.

Записавшимся из числа служивших сразу выдавали винтовку и двести патронов, а также необходимое обмундирование, кому что потребно — штаны там или шинельку. Узнав про такую халяву, тут же нарисовались «голодранцы», у которых, по их словам, не было ничего. Некоторые ухитрялись прийти в Совет босиком — это зимой-то! — в надежде разжиться обувкой.

Об таких делах мне со смешками рассказал председатель Совета в Воздвиженской, пока на крыльце шла запись. Но смешки кончились, когда за окном вскипела ссора.

— Дывиться, товарышу Несторе, що роблять… Як бы не прыбылы…

У крыльца суматоха быстро усохла, двое селян, скаля зубы и хмуря брови, крепко держали третьего, одетого в состоящий исключительно из прорех кожушок. Ему уже успели расквасить сопатку — по небритой губе сочилась кровь.

— Люды! Та що це? Павло ж куркуль, у нього хата повна чаша, а вин за дармовими портками прыперся, халепа! — ярилась нестарая еще баба. — А моему Мирону тилькы шынель далы, за всий нашой бидности!

Большинство собравшихся, судя по гомону и блеску глаз, ее возмущение разделяли.

Баба рванулась вперед, сшибла со схваченного Павла драную баранью шапку и ухватила за космы, но он мотнул головой, дернулся и почти вывернулся из рук, но селяне под бабий визг сдвинулись плотней. В образовавшийся круг, посреди которого застрял Павло, протолкался широкоплечий мужик и резко, не меняя деловитого выражения лица, врезал тому в челюсть. Драный покачнулся, ноги его подогнулись, а на заборе у совета радостно завопили мальчишки:

— Павла бьють! Немырю бьют!

Толпа сомкнулась, над телом замелькали кулаки…

— Стоять!!! Разойдись! — бешено и невпопад заорал я, выскочив на крыльцо, пальцы мои скребли клапан кобуры. — Прекратить! Назад!

Выстрел малость отрезвил толпу, люди расступились на несколько шагов, оставив незадачливого Павла Немырю корчиться на земле.

— Что происходит?

Револьвер никак не хотел влезать обратно в кобуру, я так и остался с дымящимся стволом в руке, ноздри щекотал пороховой дымок.

— Вин хотив обмундирування отрыматы, — обличительно уставил палец вниз один из державших Павла селян.

— А йому не належыть, а то иншым не дистанеться! — сжала кулачки баба.

— Да вы что, люди, осатанели? Из-за порток человека убивать?

— Вин, Несторе, не людына, вин сволота, — припечатал второй селянин.

— А хоть бы и сволота! Нельзя так!

— А що з ным, з гадом, робыты?

— Так вот у вас Совет, — я показал на председателя, — соберитесь, да решите все вместе. Может, штраф присудите или еще что, а убивать нельзя! Ясно?

— Ото ж, батько, ясно.

Наган я запихал на место только вернувшись в помещение.

— Що з бабамы сталося за ци чотыры рокы, жах! — жаловался, заглядывая мне в глаза, председатель.

— А вы куда смотрите? Только смертоубийства нам не хватало.

— Та вси бабы, будь-кого до бийкы доведуть! Не так мужыкы зли, як воны!

— Ну так не давайте доводить!

— Так воны зовсим инши сталы. Не давайте, як же! Вижкамы вже не оходыш, сам стережыся! Сама когось хочеш побье!

— Ну, вожжами это совсем не дело. Добрым словом и лаской надо.

Таких происшествий случилось еще несколько, и запись в батальоны порешили вести не всех подряд, а через комиссии. Чем хорошо местное самоуправление — все рядом, все друг друга знают и у всех на виду, кто чем живет. Настоящим незаможникам выдавали просимое, а прочих под свист собравшихся прилюдно позорили, вскоре такие попытки прекратились. Правда, любви к нам в добрых хатах за дощатыми заборами это не прибавило. Ну как же — дармовой кусок мимо рта пронесли!

В Гуляй-Поле запись прошла в куда большем порядке — просто село под более плотным приглядом. Шесть рот составили мигом, седьмую сформировало еврейское население, к этому добавился отдельный анархический отряд в четыре сотни человек, причем половина уже верхами. Выездка пока хромала, но Дундич старался вовсю.

На пост командира батальона я бы прошел единогласно, но свою кандидатуру снял по вполне понятным соображениям — у меня лапки, то есть штаб. С остальными претендентами началась сущая фракционная борьба — у каждого имелись друзья, родственники и знакомые и ни одна такая группа перевесить не могла. В конце концов, я предложил им избрать варяга — одного из морячков приблудного отряда, Евгения Полонского. Несмотря на партийный билет от Севастопольского Комитета левых социалистов-революционеров, Евген почти сразу объявил себя сочувствующим анархизму, но в нашу группу вступать не спешил. Однако работал вместе со всеми и проявил себя неплохим организатором и руководителем.

В те первые месяцы матросы славились, как бесстрашные защитники революции, Гулай-Польский батальон встретил мое предложение с воодушевлением и не без интереса выслушал речь Полонского: