Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

* * *

Глава 15

…Тимофей и Егор управились все-таки быстро. Когда запах карболки наконец выветрился и стены просохли, они замешали раствор и принялись штукатурить. Работали споро, вдвоем — один набрасывал, другой тянул. К вечеру квартира номер десять выглядела совершенно иначе: голые кирпичные стены, еще недавно покрытые сплошным ковром черной дряни, превратились в ровные серые плоскости. Сырость, конечно, еще чувствовалась, но это была уже нормальная сырость свежей штукатурки, а не та тошнотворная грибная вонь, от которой першило в горле.

Я снова обошел комнаты. Две — побольше и поменьше, кухня. Потолки повыше, чем в моей каморке. Окна выходят в тот же двор-колодец, но света все равно больше. Можно жить. Можно даже, пожалуй, принимать людей — если, конечно, обставить.

А вот с обстановкой пока скверно. Вернее сказать, обстановки нет вовсе. Старую мебель, что осталась от прежних жильцов, вынесли еще в первый день, когда обдирали стены. Часть была явно поражена грибком — на задних стенках шкафа и под столешницей комода чернели те же знакомые пятна. Практически все остальное — стулья, этажерка, рассохшиеся кровати — выглядело чистым, но я не стал рисковать. Плесень умеет прятаться в щелях и трещинах, забираться в рыхлое дерево, а потом расцветать при первой же сырости. Все пошло во двор, на дрова.

Теперь квартира стояла пустая и гулкая. Шаги отдавались от голых стен. Ни кровати, ни стола, ни стула, ни обоев. Впрочем, и обои, и мебель можно было купить. Самые дешевые обои — копеек тридцать за кусок, простая железная кровать — рубля три, стол — два. Если считать по минимуму, рублей в пятнадцать-двадцать можно было уложиться.

Деньги у меня были. После гонорара от купца Тихонова и от актера Чарского я мог позволить себе эту трату. Но что-то удерживало меня от немедленной покупки.

Я сел на подоконник в большей комнате и задумался. Объявления в газетах уже должны были выйти. Если люди пойдут — а они должны пойти, не все же могут позволить себе доктора за три рубля визит, то принимать их лучше здесь, в этой квартире.

Но если принимать людей дома, квартира должна выглядеть прилично. Не роскошно, нет — до роскоши мне как до Луны. Но чисто, аккуратно, по-докторски. Чтобы входящий больной видел: здесь его встречает человек серьезный, а не шарлатан из подворотни. Ширма для осмотра. Чистая клеенка на столе. Шкафчик с инструментами за стеклом. Даже простые бумажные обои на стенах — и те внушают доверие, потому что голая штукатурка внушает совсем другое.

Вложения в обстановку — это вложения в дело. Здесь экономить глупо. Другой вопрос, что тратить последние деньги вслепую, не зная, пойдут ли пациенты, тоже не хотелось. Разумнее было подождать. Дать объявлениям поработать, посмотреть, будет ли отклик. А пока жить в своей каморке и готовить квартиру постепенно.

Я спустился на улицу, завернул на угол Суворовского и купил у газетчика свежий номер «Петербургского листка».

Дома я разложил газету на коленях и стал просматривать. Объявления о скачках, реклама корсетов мадам Дюваль, лекция в Соляном городке о вреде алкоголизма. Потом — городская хроника, происшествия, суды.

Заметку я нашел на третьей полосе, в разделе судебных известий. Набрана она была мелким шрифтом, без всякого выделения, как будто редакция старалась и сообщить, и не привлекать лишнего внимания.

«Как стало известно нашей редакции, доктор медицины И., задержанный на прошлой неделе чинами сыскной полиции по подозрению в мошенничестве, освобожден из-под стражи под подписку об неотлучке. Следствие по делу доктора И. продолжается. Между тем, из достоверных источников нам сообщают, что действительный статский советник И., состоящий на службе в одном из важнейших департаментов Министерства внутренних дел и приходящийся задержанному близким родственником, подал прошение об отставке. Хотя оба события формально никак между собой не связаны, осведомленные лица полагают, что отставка чиновника столь высокого ранга не может не повлечь за собой серьезных перемен в означенном департаменте».

Я перечитал заметку дважды. Сложил газету и положил ее на стол.

Так-так-так.

Значит, Алексей Сергеевич все-таки уехал домой, а не в тюрьму. Подписка о невыезде — это, конечно, не свобода, но и не камера в «Крестах». Следствие продолжается, но чем оно закончится — кто знает. При хорошем адвокате расписку Клюева можно попробовать объявить долговым обязательством, а не взяткой. Ну да ладно. Не мне решать, и не мне желать человеку лишнего зла. Хватит с него и того, что есть: разрушенная практика, позор, суд. Тут он уже не отмоется.

А вот дядя — это интереснее. Действительный статский советник Евгений Аркадьевич Извеков подал в отставку. Вице-директор департамента. Человек, одним росчерком пера внесший мою фамилию в списки неблагонадежных. Человек, к которому рекой текли взятки. Прошение об увольнении — значит, скандал добрался и до него. Племянника берут за мошенничество, поэтому сидеть в кресле становится горячо.

Одним взяточником меньше. Хотя, если быть честным, на его место придет другой. Департамент МВД — не монастырь, святых там отродясь не водилось. Но новый человек будет просто чиновником. Может, тоже взяточником, может, даже похуже старого. Но он не будет моим личным врагом. Ему не будет дела до какого-то мещанина Дмитриева и его «волчьего билета».

А значит, есть шанс. Большой или маленький, но есть. Если Евгений Аркадьевич уйдет, инициатива по внесению в списки потеряет хозяина. Бумага останется, конечно, — бюрократия ничего не забывает. Но без человека, который следит за ее исполнением, бумага превращается просто в бумагу. Можно будет попробовать что-то сделать. Снова подать прошение, или еще что-нибудь. Я — человек упрямый, сдаваться не намерен. Тем более, что как показывают последние события, если не бояться драки, то победа вполне возможна. Даже если силы противника значительно превосходят.

Впрочем, это будет не завтра. И даже не послезавтра. Пока Извеков-старший еще числится на службе, пока прошение рассматривается, пока назначают преемника — пройдут недели, а может, и месяцы. Ждать придется, а ждать без дела я не привык.

Я начал сворачивать газету, и тут в дверь постучали.

Стук был несмелый, тихий — не полицейский, и не Графиня. Я открыл.

На пороге стояла женщина лет тридцати, может, чуть старше. Невысокая, худая, с обветренным лицом в красных пятнах и руками, покрасневшими от холодной воды. Одета бедно: темный ситцевый платок, сбившийся набок, суконная кофта с заплатой на локте, юбка в пыли. Глаза запавшие, беспокойные.

— Вы будете, который лекарь? — спросила она, комкая край платка. — Мне Аграфена сказала, четвертый этаж.

— Я. Что случилось?

— Муж у меня, Иван Корытов. На фабрике работает, на Мытнинской. Позавчера ему в глаз что-то попало, он говорит, стружка. Промывал водой, не вышло. А сегодня глаз совсем плохо… Идти до больницы далеко, а он и не хочет, говорит, само пройдет. Да только не проходит, хуже делается.

— Далеко живете?

— Нет, на Дегтярной улице, дом семь. Во дворе, по лестнице налево, второй этаж.

Дегтярная — действительно не слишком далеко. Я кивнул.

— Подождите минуту.

Я достал саквояж, проверил еще раз содержимое. Пинцет глазной, борная кислота, бинт, чистые салфетки, лупа, прочее. Все на месте. Накинул пальто, и мы вышли.

Женщина шла быстро, почти бежала, на ходу рассказывая. Муж, Иван, работал на механическом заводе Обухова, точнее — в токарной мастерской. Позавчера, в конце смены, что-то отлетело от станка и угодило в правый глаз. Иван промыл водой из бочки — грязной, надо полагать, — и продолжил работать. Вчера глаз покраснел и начал слезиться. Сегодня утром веко опухло, из глаза потек гной.

Дом на Дегтярной оказался типичным рабочим жильем: обшарпанный фасад, тесный двор, деревянная лестница с шаткими перилами. Квартира Корытовых состояла из одной комнаты и кухни. В углу, на железной кровати, сидел мужчина лет тридцати пяти, крупный, с широкими руками и бычьей шеей. Правый глаз его был зажмурен, веко вздулось багровой подушкой, из-под ресниц сочилась мутная желтоватая жидкость. Левым глазом он смотрел на меня хмуро и недоверчиво.