Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

— Вот, Ваня, я лекаря привела, — сказала женщина.

— Зря ты, Марья, — пробурчал тот. — Деньги только переводить. Само заживет.

— С гноем само не заживет, — сказал я, придвигая табурет и ставя саквояж на стол. — Давайте посмотрим. Сядьте ближе к окну.

Он нехотя пересел. Я вымыл руки с мылом в кухонной лохани и осмотрел глаз. Веки гиперемированы, отечны. Конъюнктива ярко-красная, инъецирована, обильное гнойное отделяемое. Я осторожно оттянул нижнее веко. Иван дернулся и зашипел.

— Потерпите.

Роговица была мутноватой. На четыре часа, ближе к лимбу, я заметил маленькое темное тело, вокруг которого расползалось желтоватое инфильтративное кольцо. Стружка. Металлическая, судя по виду — тонкая, закрученная, вбитая в поверхностные слои роговицы. За два дня вокруг нее уже началось нагноение.

— Инородное тело в роговице, — объяснил я. — Металлическая стружка. Нужно удалить, иначе инфекция пойдет глубже, и дело может кончиться потерей глаза.

Марья ахнула и прижала руку к губам. Иван побледнел, но промолчал.

— Больно будет? — спросила она за мужа.

— Не будет, — спокойно ответил я, открывая саквояж.

Двухпроцентный раствор кокаина. Для поверхностной глазной хирургии — хороший местный анестетик.

Я достал темную склянку и глазную пипетку.

— Запрокиньте голову и смотрите вверх, — скомандовал я Ивану. Осторожно оттянув багровое нижнее веко, я пустил пару капель прозрачной жидкости прямо в конъюнктивальный мешок. — Посидите так пару минут. Глаз сейчас начнет неметь, может появиться чувство холода или тяжести. Это нормально. Постарайтесь сильно не жмуриться.

Пока анестезия схватывалась, надежно блокируя обнаженные нервные окончания роговицы, я разложил инструменты на чистой салфетке. Пинцет, острую глазную иглу, лупу. Тщательно протер их спиртом.

— Ну как? — спросил я Ивана минуты через три. — Онемело?

— Чудно как-то, — пробормотал он, осторожно моргая. — Будто заморозило. И дергать перестало.

— Теперь слушай внимательно, — жестко сказал я. — Глаз всё равно будет чувствовать прикосновение. Смотри прямо перед собой в одну точку и не смей дергаться. Иначе проткну роговицу. Марья, держите ему голову.

Женщина встала позади мужа и обхватила его голову обеими руками. Руки не тряслись, держала крепко.

Я оттянул веки пальцами левой руки, навел лупу. Глаз рефлекторно заслезился. Под увеличением я осторожно подвел иглу к инородному телу. Стружка сидела неглубоко — в эпителии и поверхностном слое стромы.

Краем иглы я аккуратно поддел ее снизу, приподнял. Иван глухо замычал сквозь сжатые зубы, инстинктивно дернулся всем телом, но Марья намертво зафиксировала его голову. Стружка поддалась. Я перехватил ее пинцетом и извлек — маленький, скрученный завиток темного металла.

Иван шумно выдохнул, покрывшись испариной.

— Все, — сказал я. — Соринка вышла.

Я промыл глаз раствором борной кислоты, осторожно вымывая остатки гноя из конъюнктивального мешка. Затем заложил за нижнее веко полоску борной мази для профилактики дальнейшего инфицирования.

— Повязку носить два дня, — сказал я, бинтуя глаз чистой марлей. — Промывать три раза в день борной кислотой — я оставлю вам склянку. Мазь закладывать утром и на ночь. Не тереть, не чесать. Если через два дня краснота не уйдет или станет хуже — пришлите за мной.

— А на работу когда можно? — спросил Ваня. Первый вопрос, который он задал за долгое время.

— Через три дня. И впредь надевайте защитные очки у станка, если они есть.

— Нету.

— Тогда хотя бы отворачивайтесь от стружки.

Марья засуетилась, полезла куда-то за печку, вытащила жестянку. Высыпала на стол горсть мелочи, стала считать. Медяки, пятачки, двугривенный. Она отсчитала семьдесят копеек и протянула мне, не глядя в глаза, словно стыдясь малости суммы.

— Вот, сколько есть.

Я взял деньги и убрал в карман.

— Достаточно. Поправляйтесь.

На улице я посмотрел на часы. Вся процедура заняла не больше получаса, включая дорогу. Семьдесят копеек — не бог весть что. Но это был первый вызов по объявлению. Первый пациент, пришедший не через знакомых, не по случаю, а потому что прочитал мое имя в газете. Это значило, что система работает.

Я зашагал обратно по Дегтярной к Суворовскому и считал. Семьдесят копеек за визит. Если в день будет хотя бы два вызова — это рубль сорок. За месяц — сорок два рубля. Больше, чем я получал у Извекова. А если три вызова в день, а если удастся провернуть что-то серьезное, вроде флегмоны Тихонова…

Не стоило загадывать. Один вызов — это один вызов, а не тридцать. Но почин был, и почин удачный. Стружка в глазу, чистая работа, довольный пациент. Слух пойдет по Дегтярной, потом по Мытнинской, потом дальше. Фабричные, мастеровые, мелкие торговцы — люди, которым настоящий доктор не по карману, а местные фельдшера уже не внушают доверия. Моя ниша.

Я поднялся к себе, поставил саквояж на место и сел к окну. Двор был тих. Где-то внизу Графиня гремела кастрюлями, готовя обед.

Семьдесят копеек лежали в кармане и приятно оттягивали подкладку.

И тут снова стук в дверь. Графиня.

— Вадим Александрович, — сказала она, стоя в дверях. — Тут приходила женщина, спрашивала лекаря. Я записала адрес, как вы просили. Кашляева фамилия. Тележная улица, дом четыре, квартира девять. Говорит, у ребенка жар и сыпь. Ждет как можно быстрее.

Я взял бумажку и кивнул.

— Спасибо, Аграфена Тихоновна. Как вернусь, отдам положенное.

Она ушла. Я посмотрел на записку. Тележная улица — это не очень близко. Жар и сыпь у ребенка. Скарлатина? Корь? Краснуха?

Два вызова за первый день, и день еще не кончился.

Хотя плохо, что люди болеют. Не в гости меня зовут, не чай пить с пирогами. Но тут я ничего не изменю, и философствовать бессмысленно.

Я снова накинул пальто и вышел в стылую осеннюю морось. Улица встретила меня густым запахом мокрой дороги и прелой листвы.

В квартире номер девять было не продохнуть — воздух стоял плотный, как кисель, и раскаленный от жарко натопленной печи. Екатерина Кашляева, молодая женщина, как я понял, белошвейка, с измученным лицом, суетливо провела меня в спальню. В колыбели, укутанный в толстое одеяло, надрывался от плача годовалый младенец. Лицо его было пунцовым, а по шее, животу и спинке расползлась густая красная сыпь.

— Скарлатина, господин лекарь? — запричитала мать, заламывая руки. — Соседка говорит, не жилец Васенька… Жар такой, что пеленки дымятся. Муж на работе, он конторщик на железной дороге, жду его, пусть придет и в больницу тогда…

Я откинул одеяла. Ребенок был мокрый насквозь. Никакой скарлатины и близко не было. Типичная красная потница (miliaria rubra), помноженная на варварский перегрев. Из-за пуховиков температура подскочила, а потовые железы просто закупорились.

— Никто не умирает, — ровным голосом сказал я, стягивая с малыша горячие пеленки. — Откройте форточку.

— Продует же до смерти! — ахнула женщина, загораживая окно.

— Открывайте, — я посмотрел на нее так, что она отступила на два шага. — Ребенок у вас задыхается от жары. Тащите таз с прохладной водой. Не ледяной, комнатной.

Я обтер пылающее тельце чистой влажной тряпицей, смывая едкий пот. Теперь температура у малыша начала падать естественным образом. Минуты через две он перестал орать, несколько раз глубоко, с облегчением вздохнул и уснул прямо голышом.

— Воздушные ванны дважды в день, обтирание и поить теплой водой постоянно, — как можно более сурово проинструктировал я онемевшую мамашу. — Спать под тонким одеялом, а если всегда так натоплено, как сейчас — под простыней. Завтра сыпь побледнеет. В аптеке купите обычную цинковую мазь и смажете раздражение. И запомните — лишний жар так же опасен, как и холод.

Она слушала, как завороженная. Быстрое избавление от мук без единой капли вонючих лекарств и кровопусканий казалось ей магией. На прощание она, всё ещё с легким недоверием косясь на спящего младенца, сунула мне в руку полтинник.