Патруль 5 (СИ) - Гудвин Макс

Я оказался прав: мой противник имел броню, по ходу, второго класса защиты, надетую поверх камуфляжа. Неэффективную ни против моего РПК, ни против их АКС-74У, но защищающую от осколков и дроби, пуль из гладкоствола.

А выбегая на фасад, я начал работать по скоплению противника. Они стояли за машинами и прикрывали тех, кто пошёл на штурм, и теперь это была моя позиция. Убитых я перестал считать, да и смысла не было: много кто был уже в здании, судя по работе Семнадцатого/Сирийца, многие остались там навсегда. И вот фасад был чист и завален телами. Енот же, судя по звукам, завяз на своей клешне, прижат огнём противника. Ну да, у него же нет преимущества в стрелковой мощи, а было лишь тактическое.

— Енот, как ты⁈ — проговорил я.

— К-хе, к-хе. Веду бой, — прохрипели там.

— Погоди, я сейчас Семнадцатого вытащу и к тебе.

— Да-вай. Кхе, — проговорила моя гарнитура, булькая, громыхая, свистя.

— С-сука, — проговорил я и рванул к фасаду, в ту самую дверь, в которую я уже входил, и, вбежав в гостиную, увидел, как кто-то, зачем-то оказывает медпомощь убитому мной Лодке. Их было двое. Оба с оружием.

Выстрел в спины убедил их этого больше не делать. И, выглянув налево, в коридор, я заметил отделение из человек семи и примерно десяти тел, а эти семеро поливали огрызающуюся лестницу огнём.

И моя длинная очередь снова пришлась в спины. Не целясь, от бедра, я крошил их, идя вперёд, а когда противник закончился, я подошёл к лестнице, заваленной телами, и прокричал:

— Семнадцатый, снизу чисто!

— Понял! — ответили мне сверху. И по лестнице зазвучали шаги бегущего вниз человека.

Выглядел он плохо: левая рука была окровавлена в районе плеча, на голове гарь и кровь, а глаза смотрели не моргая вдаль. Подхватив АК, он отцепил пару магазинов и засунул их в карманы своих штанов.

— Кто стреляет? — спросил он.

— Енот, — произнёс я.

— Не знаю такого, — выдохнул он.

— Побежали, познакомлю.

Из особняка мы выходили вместе. Я шёл первым, срезая буйные головы на своём пути, прячущиеся за машинами. В какой-то момент я добрался до джипов, за которыми было три тела и один раненый. Он поднял руки, отбросив от себя свой автомат, и не успел я что-то предпринять, как АК Семнадцатого пронзил его своими выстрелами.

К позиции Енота мы бежали и застали спины трёх человек, давящих стреляющего по-самолётски из «Сайги».

— Сдавайся, с-сука! Сдавайся, блядь! — вопили ему, но «Сайга» не затыкалась.

— Аллах-акбар, с-сучки! — выдохнул Семнадцатый, уничтожив двух очередями, ну а я забрал третьего.

— Енот. Это мы, выходи, — произнёс я, но ответа мне не было.

«Сайга» же не прекратила свою стрельбу. И рассредоточившись, обойдя позицию, мы с Семнадцатом сошлись на нём. Он залёг в водостоке, за шинами, укрывшись телом боевика Лодки, смотрел в небо и глубоко дышал, его лицо и ухо были окровавлены. И, увидев меня, он одной кистью повернул ствол «Сайги» в мою сторону. Но я поднял руки вверх, давая себя рассмотреть. А с другой стороны к нему подходил Семнадцатый.

— Как ты!.. Хкхе, кхе… — прокричал он, выдыхая на меня кровью. А я понял, что он контужен, и лишь кивнул ему. Что-то говоря, я откинул тело, которым он был укрыт, и помог ему встать. Прострелянная нога кровила, на груди у Енота была булькающая дыра, выдающая при каждом вздохе свистящий кровавый звук.

— Блядь, — произнёс Семнадцатый. — Ни хрена у вас броня разная, бюджет перед операцией не согласовали?

С этими словами он сорвал с моей брони аптечки и принялся тампонировать рану на ноге и накладывать давящие повязки на грудь Еноту. А я прилёг сбоку, направляя свой РПК на двухэтажное длинное здание, которое являлось для них казармой, но целей больше не было.

А когда меня хлопнули по плечу, я поднялся и, взяв Енота под руки, мы пошли втроём как можно быстрее, пробираясь по центральной улице к припаркованной машине.

Нам не мешали, хотя свидетели явно были, кто-то даже прячась в домах вытащив один гаджет из своего укрытия, фиксировал наше отступление, снимая на телефоны. И, доковыляв до седана, мы расположили Енота на заднем сиденье, рядом с его дроном, Семнадцатого там же, а я снял шлем с двумя топорщащимися рыжими пучками кевлара наружу. По мне попадали? В голову? И, начав движение, я вытащил телефон и, открыв ОЗЛ спецсвязь, дал телефон Семнадцатому, и тот, зажав кнопку вызова, заговорил.

— Я Семнадцатый, нужна срочная эвакуация, у нас тяжёлый трёхсотый, двигаемся по трассе в сторону Хантов.

— Переключаю! — заговорил мой сотовый.

— Хан20 — Семнадцатому! — заговорил с нами сотовый. — Где вы, ещё раз продублируй⁈

— Р404, — произнёс Семнадцатый.

— Кто трёхсотый?

— Енот тяжёлый. Я, с нами Четвёртый, он вроде бодрячком! — конкретизировал Семнадцатый.

— Четвёртому привет, он легенда! Езжайте на Калинина, 40, обозначь свою машину, поддержим колонной.

— Я хуй знает, какой у неё номер, — произнёс я, тем временем на спидометре было 140.

— Серебристый седан, быстро едем, очень, — выдал Семнадцатый.

— Хорошо, прикажу не останавливать.

— Спасибо, — выдал Семнадцатый.

— С возвращением! — произнёс Хан20.

Серебристый седан выл двигателем, выжимая из себя все соки на практически пустой ночной трассе. Фары резали ночь, а стрелка спидометра плясала где-то за 160, и плевать я хотел на ямы и колдобины. Енот сзади дышал, с бульканьем, наложили давящую повязку, сдерживающую пневмоторакс, затампонировали раны. Семнадцатый — молодец, смог всё это делать одной рукой, редкий навык. По пути мы встретили пару бронированных фургонов летящих на вызов в посёлок откуда мы так быстро уехали.

А город встретил нас пустыми перекрёстками и равнодушными глазами светофоров. Я летел на красный и, конечно же, летел на жёлтый. Где-то слева, на перекрёстке, мелькнул знакомый силуэт патрульной машины с синими и красными огнями на крыше. Я инстинктивно сбросил газ, но гаишники даже головы не повернули. Стояли, в броне и с оружием, и пили кофе из термокружек, провожая взглядами нас на пустой дороге. Словно нашего седана, несущегося навстречу будущему с раненым ликвидатором на заднем сиденье, для них просто не существовало.

Хан20 сказал — не остановят, и они не останавливали. Да и как ты нас остановишь, ёж-лианой разве что или перегородив КАМАЗом дорогу, что надёжнее.

Я снова вдавил педаль в пол.

Подлетая к Калинина, 40, я созерцал областную клиническую больницу. Трёхэтажное здание из жёлтого кирпича с подслеповатыми окнами. У главного входа, прямо на газоне, стояла тонированная «Газель» с работающим двигателем. На боку никаких опознавательных знаков, даже номера, как и у нас, закрыты: только если у нас замазаны грязью, то у них — какой-то пластиковой панелькой.

И едва седан замер, дверцы «Газели» распахнулись. Оттуда вышли двое в синих медицинских костюмах, поверх которых были накинуты тактические бронежилеты, а лица скрывали маски. Без лишних слов они выкатили каталку.

Я выскочил из-за руля, рванул заднюю дверь. Енот был плох, но дышал: лицо серое, губы синие, повязка на груди набухла бордовым. Семнадцатый помогал вытаскивать его, делая это аккуратно, несмотря на своё состояние. Вдвоём с медиком мы переложили Енота на каталку. На секунду наши взгляды встретились. Глаза у медика были спокойные, почти безразличные. Видал он и не такое.

Катку покатили к приёмному покою. Я выпрямился, опёрся спиной о холодный металл седана и только сейчас понял, что руки мелко трясутся. Снова. Адреналин схлынул, оставляя после себя противную слабость и пустоту в голове.

— Четвёртый?

Голос был низкий, спокойный, с хрипотцой. Я поднял голову.

Рядом стоял мужик. Лет сорока пяти, чуть выше меня ростом. Одет в чёрный, хорошо сшитый костюм, который сидел на нём так, будто он в нём родился. Под пиджаком угадывалась кобура. Лицо квадратное, грубоватое, с тяжёлой челюстью и серыми глазами. Короткая стрижка с обильной проседью на висках. На шее виднелся тонкий шрам, похоже, от осколка. Руки он держал в карманах брюк.