На наручниках, на вытянутой руке, у конвойного болталась оторванная кисть задержанного.
— Твою мать! — заорал Степаныч. — За ним!
Но мусоровоз уже снёс дорожный знак, втиснулся в узкую арку, намертво заблокировав проезд и проход. Бока с хрипом прошлись по кирпичу. Машина встала.
Водитель выбил лобовое стекло ногами, выскочил наружу и в секунду просто исчез.
Пока опера метались, искали обход, пытались пролезть под мусоровозом, водителя уже нигде не было видно.
— Твою мать… — Степаныч чиркнул зажигалкой. Она не зажглась. Сигарета в губах дрожала.
Он чиркал снова и снова.
— Твою мать… — повторил он, будто заклинание. — Фомин, дай зажигалку.
Я похлопал себя по карманам.
— Нету. Потерял где-то.
— Твою мать… — снова выдохнул он. Потом посмотрел на меня. — Ты был прав, Фомин. Это даже не побег, это вообще… просто кабздец.
Я хмыкнул.
— Зато мусоровоз нашли.
* * *
Уже поздно вечером я зашёл в кабинет к Степанычу. Тот, устало откинувшись в кресле, курил.
— Вы бы хоть окно открыли, — сказал я.
Подошёл и сам открыл ему форточку.
— А? Что… — опомнился он. — Я и не заметил, как ты зашёл.
Я постоял, посмотрел на него.
— А говорили, дело плёвое, простое, — покачал я головой. — А вон как вышло. Мёртвый генерал, мёртвый киллер. И ещё один убийца в бегах, тот, что раскатал нашего задержанного мусоровозом в фарш.
— Ой, не сыпь мне… — поморщился Степаныч. — Не ссы на рану, Фомин.
Он махнул рукой. Пепел с сигареты упал на стол. Он тут же дунул, чтобы не прожечь столешницу.
— Ну что, — спросил я. — Закрепите меня за оперативным сопровождением этого дела теперь?
— Дело забирает главк, — хмуро сказал он. — Не само дело, а работу по нему, оперативно-розыскную. Сам материал в Следственном комитете.
Он почесал затылок.
— Знаешь, что меня настораживает, Фомин?
— Что?
— Что мне никто из начальства до сих пор втык не дал за такой провал.
— Так это же хорошо, — сказал я.
— Хорошо, да не очень, — буркнул он. — Что-то тут нечисто. Ох, чувствую, турнут меня на пенсию. Турнут, Фомин.
— А что в этом плохого? — удивился я. — Нервы целее будут. На работу ходить не надо. Опять же таки рыбалка, банька, пивко и сериалы по телеку. Кинотеатр себе подключите, наконец, смотреть — не пересмотреть. Не жизнь, а сказка.
— Нет, Фомин, — отрезал он. — Я живу, пока хожу на работу. А дома я загнусь. Ну или сопьюсь к хренам.
Он помолчал, а я, немного подождав, всё-таки нарушил тишину:
— Но всё же… я бы так, неофициально, занялся этим делом.
— И какой тебе резон? — нахмурился он.
— Ну, например, чтобы вас на пенсию не турнули, — сказал я. — Раз вы ещё всё-таки пожить хотите.
— Стебешь, Фомин?
— Никак нет, — ответил я. — Только я стал оперативником на земле, как вас на пенсию. Мне это зачем? Мне другого начальника не надо. Меня всё устраивает.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Так что давайте работать, Владимир Степанович.
— Ладно… — протянул тот, — давай, Фомин. Только аккуратней, на рожон не лезь. И вообще… по тебе сегодня звонили.
Я насторожился:
— Кто?
Он отвёл взгляд.
— Не твоего ума дело. Этого я сказать не могу. Звонили и звонили, жёваный протокол…
— Здрасьте, забор покрасьте, — хмыкнул я. — Вам звонят за меня, спрашивают, а вы даже сказать ничего не можете.
— Могу сказать одно, — буркнул он. — Это из силового ведомства. Так что не бандюки какие-то. Ты это… не передёргивай. Всё, иди, работай. И так мне тошно.
Он вытащил ещё одну сигарету, закурил.
— Егор, — сказала Иби. — Я провела визуальный анализ, у Румянцева выраженные признаки стресса и начинающейся депрессии.
— Да это и без анализа видно, — хмыкнул я.
— Ему бы к психологу.
— Ха! Кому? Степанычу? Вероятность обращения его к психологу стремится к нулю. Он их иначе как психами и не зовёт.
— При длительном подавлении стресса повышается уровень кортизола. Это приводит к нарушению сна, сужению эмоционального диапазона, снижению способности к принятию решений. Возрастает риск деструктивных форм разрядки. Проще говоря, он либо сломается, либо начнёт разрушать себя.
Я усмехнулся:
— Нет, ну в целом-то ты права, но со Степанычем разговоры разводить… мы пойдём другим путем. Лучший психолог для мента — это гранёные стаканы с жидкостью сорок градусов внутри.
Я подошёл к шкафчику. Все в отделе прекрасно знали, где Степаныч держит бутылку.
— Э, Фомин, — насторожился он. — Ты чего по моим шкафам шаришься?
Я достал два стакана, дунул в них, как когда-то делал отец. Поставил на стол.
— Давай за нашу работу, — сказал я. — Кто, как не мы, за неё тост поднимет.
Степаныч дёрнулся, побледнел.
— Фух… — выдохнул он. — Фомин… Мне аж показалось, будто твой батя… ну… ожил. Он всегда так говорил.
— Да? Не знал… — слукавил я. — Я просто так сказал.
Хотя, конечно, я всё это знал.
Я разлил. Себе плеснул в три раза меньше. Степаныч этого не заметил.
— За нашу работу, — сказал я.
— Дзынь, — ответил он и опрокинул стакан.
Алкодоктор разлился по венам Степаныча, я буквально видел эффект. Он порозовел, плечи чуть опустились, дыхание стало ровнее. Отпустило.
Поможет, главное — чтоб часто не повторял.
— А пошли они все, Фомин, — проговорил он и стукнул кулаком по столу. — Вот глотку буду грызть, если придут.
— Кто придёт, Владимир Степанович? — спросил я уже прямо. — Кто про меня узнавал?
Он махнул рукой.
— Ай, неважно. Не могу сказать, Фомин. И вообще… меньше знаешь — крепче спишь, — проворчал он. — Всё, иди. Работай.
Он плеснул себе ещё в стакан.
Я будто бы невзначай поставил бутылку на место, развернулся и вышел из кабинета.
* * *
— Привет!
Вечер был тёплый, июньский, добрый и тихий. Если бы не последние события, можно было бы подумать, что жизнь решила дать передышку.
Женя Измайлова подошла к лавочке в парке, где я её ждал. У памятника с часами.
— Привет, — улыбнулась она.
Я встал, взял её за руку, поцеловал пальцы. И сразу почувствовал, как внутри меня Иби передёрнуло. Но она молодец — молчала. У нас была договорённость: я встречаюсь с Женей, а она не чинит препятствий. Ради дела, а не ради похождений, мы это отдельно обсудили.
И всё равно я чувствовал, как ей это неприятно.
— Ну что, куда пойдём? — улыбнулась Женя.
Улыбка была теплой. Я поймал себя на том, что любуюсь ею чуть дольше, чем нужно.
Чёрт. Раньше девушки меня будто не замечали. А теперь сами появляются, сами интересуются. А всего-то — бабу завёл. Пусть и в голове. Ха!
— Выбирай, — сказал я. — Можем в кафешке посидеть. Или просто прогуляемся. Ты где хочешь провести вечер?
— Мне всё равно, — игриво ответила она. — Лишь бы с тобой рядом.
И вот тут я отчётливо услышал, как напарница внутри меня начинает закипать.
— Я не хочу, чтобы ты подслушивала, — сказал я мысленно. — Ты можешь отключиться?
— Не могу, — ответила Иби.
— Тогда я тебя отключаю. Вот так. Представляю, что блокирую. Хм…
— Ха, Егор. Не получится меня отключить.
Я шёл рядом с Женей, улыбался, кивал, а внутри вдруг попробовал всё сделать иначе.
Я представил дверь. Чётенько так и реально. Комната, свет, и между нами — дверь. Я закрыл её. Не резко. Просто закрыл.
Тишина.
— Иби? — мысленно спросил я.
Ответа не было.
— Ты тут?
Ничего.
Неужели получилось?
Я даже мысленно ликовал. Не потому, что хотел избавиться от Иби. Нет. Она была моей напарницей. Надёжной и верной боевой подругой. Но иногда… вот как сейчас… нам действительно стоило побыть по отдельности.
Я посмотрел на Женю. Красивая девушка. Ну да, блогер, ну и что. И, по крайней мере внешне, она мне определённо нравилась.
