Казачий повар. Том 1 (СИ) - Б. Анджей

Особенно важно было, чтобы мы с Федей шли первыми, проверяя дорогу. Лошадь с её весом и меньшей площадью опоры — то есть копыта — увязла бы напрочь. Рисковать так мы не могли. Очень осторожно, потратив на это добрых минут пятнадцать, мы спустились на дорогу.

— Три версты мы так и не проскакали, — вздохнул я.

— И обходной путь не нашли, — согласился Федя. — Телега, думаешь, проедет?

— Утром видно будет. Если дождь кончится, должна…

Федя кивнул. Мы бросили ещё один взгляд на сползшие друг на друга сопки, на едва не погребённый под селевым потоком холм. Зрелище в темноте было особенно печальным: как будто разгневанный языческий божок махнул пару раз кулаком, пытаясь разровнять ландшафт.

— Возвращаемся или едем дальше? — спросил меня Фёдор.

— Возвращаемся, — подумав пару секунд, решил я. — Живы, и хорошо. От добра добра не ищут.

Мы двинулись по окончательно размытой дороге в сторону лагеря. Вернулись скоро и без приключений. Я быстро доложил Травину о сошедшем селе и о том, что, если к утру дождь не прекратится, проехать будет весьма проблематично. Сотник поблагодарил нас и отправил спать.

С рассветом в разъезд должны были отправиться другие казаки, чтобы проверить дорогу. Мы же с Федькой пошли спать. Ночью снилась какая-то муть: пещеры, кости и дряхлый старик, танцующий среди этих костей.

Проснулся я уставшим и замученным. Дождь наконец прекратился, и выглянуло солнышко. Пока собирали лагерь, пока ждали возвращения разъезда, успел хоть немного прийти в себя. Надеялся улучить момент и приготовить что-нибудь, но всё время был нужен ребятам.

В итоге едва перекусил хлебом с кусочком вяленой рыбы. Рыбой угостил Иван Терентьев. Мои личные запасы продовольствия подходили к концу. Оставались только те, что я брал в готовку на всех, а это был неприкосновенный запас, который я трогать не стал.

Разъезд вернулся и доложил: сель за утро укрепился, ехать можно без опаски, сами на конях проскакали туда-сюда. Эта новость обрадовала казаков, и мы снова пустились в путь. Я даже смог подобрать оставленный медведем котелок. Теперь на нём красовались следы зубов.

Дождь заряжал ещё несколько раз, но, к счастью, уже не был затяжным. Как минимум, мы всегда успевали высохнуть, прежде чем намокнуть снова. Шли дни похода, приключений не было. Холмы сменились предгорьями. Да и саму гору Екатеринку стало видно довольно скоро. Она и стала нашим новым ориентиром.

Когда до Шилкинского завода оставался всего день пути, уже вечером ко мне подошёл фельдшер Артамонов.

— Дмитрий, — услышал я его тихий голос. — Дело к тебе есть.

Уже вечерело, и в отсветах первых костров лицо Артамонова казалось каким-то бледным, чуть ли не призрачным.

— Что-то стряслось? — спросил я.

— Пойдём-ка к дальнему костерку, — кивнул Артамонов в сторону.

Я поднялся, накинул шинель и пошёл за ним. У огня, присев на корточки, нас уже ждал Григорий. Он глянул на меня с немым вопросом: мол, что происходит-то? Я только развёл руками.

— Гриша тоже нужен? — спросил я фельдшера.

— Тоже. Слушайте сюда, ребята, дело серьёзное и ответственное. Я отъезжал из Читы к бурятским улусам, и местные мне про одно место рассказывали. Есть прямо в пещерах, что в Екатеринке, старое тунгусское капище. Говорят, там сам Дэвэлчан лежит. И будто бы в последнее время туда кто-то наведывался.

Что-то не складывалось в этой истории. Дэвэлчан был героем тунгусского нимнгакана — эпической песни, которую сказители передавали из уст в уста. Я плохо помнил её содержимое, но знал, что тунгусы своих мёртвых в пещерах не хоронили. Наоборот, умерших они оставляли в открытых гробах, которые ставили на деревянные подпорки.

— Кто наведывается? — прервав мои размышления, спросил Григорий.

— Сдаётся мне, что ваш душегуб. Он же по всему Забайкалью бродил. Если у него сообщники были, могли там встречаться или прятаться. Не помешало бы вам, казаки, это разведать.

Я переглянулся с Гришей.

— А вы вообще откуда знаете про душегуба? — спросил я осторожно. — И почему нас позвали?

— Штабс-капитан мне много чего рассказывал, — усмехнулся Артамонов. — Я с самого начала был осведомлён, но вы же знаете Алексея Алексеевича. Тайна на тайне, и в каждом рукаве свои карты.

Я кивнул. И правда, фельдшер всегда был при Алексее Алексеевиче. А потом, ближе к Чите, словно пропал куда-то. У нас не было времени размышлять над этим, своих дел было невпроворот. И казалось логичным, что штабс-капитан послал его в улусы узнавать про маньяка, пока мы ловили его в Чите.

— И что предлагаете? — спросил Григорий.

— Говорю, седлайте лошадей и отыщите капище, — просто ответил Артамонов. — Я Травину скажу, что вы в разведку пошли по моему совету. Если на капище будут какие следы большой группы людей, значит, у душегуба сообщников было много. Может, ещё чего разузнаете.

С этими словами фельдшер достал из-за пазухи старую потёртую флягу и протянул её мне.

— Это настойка, — Артамонов подмигнул. — Я сам варил и настаивал, ещё в Чите. Должна от дурного воздуха пещерного помочь. Трупные газы там или ещё какая дрянь. Выпейте сейчас, чтоб подействовало.

Он откупорил флягу и протянул сначала мне. Я понюхал: противно пахло травами и спиртом. Сделав глоток, передал Григорию. Тот тоже хлебнул и поморщился.

— Добро, — кивнул фельдшер, пряча флягу. — Теперь дух переведёте, и в путь. К утру, даст Бог, вернётесь.

Мы отыскали Буряточку и Монголика, быстро влезли в сёдла. Я выпросил в обозе пару фонарей, честно пообещав заплатить за них в случае утери. Обозом сейчас заведовал кто-то из иркутских, и, слава Богу, он ещё не спал. Взяли мы с собой и сухарей, на всякий случай.

Я прикинул, что раз едем искать пещеру, то путь наш лежит в сторону гор. А для такого случая у меня и рецептик есть. Так что я взял ещё прессованный чай, сахар, муку, масло. Но самым лучшим, что мне удалось купить у заспанного иркутского казака, был каймак!

Тот каймак, что можно было найти в магазине в мои дни — скорее специфичная намазка для бутербродов. Настоящий же каймак, который делается в домашних условиях, бывает молодым и старым. Молодой нужен как раз для того, чтобы на хлеб мазать. Старый же, твёрдый, почти жёлтого цвета, отлеживается в прохладе пару месяцев, а потом и хранится дольше.

Сам же каймак представляет собой снятую с топлёного молока пенку. Чем дольше он хранится в правильных условиях, тем кислее и солоноватее становится.

Уже отъехав на приличное расстояние от лагеря, я придержал Буряточку и огляделся. Екатеринка темнела впереди, закрывая полнеба.

— Ну и где искать? — спросил Григорий, подъезжая ближе. — Артамонов только про Екатеринку сказал, а гора большая.

— Затем тебя и взял, — хмыкнул я. — Ты глазастый, примечай, где склон не так лежит.

Мы поехали дальше, вглядываясь в каменистые склоны. Луна светила ярко, но толку от этого было мало.

— Я вот что вспомнил, — сказал я, стараясь припомнить крупицы школьной программы. — Пещеры чаще всего по трещинам образуются. Значит, надо искать место, где порода будто расколота или где один слой относительно другого сдвинут. Такие места на склоне часто уступами выглядят, будто кто-то ступеньку вырубил.

Григорий молча покивал пару раз. Потом вдруг натянул поводья.

— Погоди. Вон там, — он показал рукой на крутой склон, поросший редким кустарником. — Видишь, как будто терраска? Как кусок скалы осел, и над ним навес.

Я пригляделся, но не заметил ни черта. А Григорий уже спешился и пошёл в ту сторону, ведя Монголика в поводу.

— Гриш, ты куда?

— Проверить надо, — бросил он, не оборачиваясь. — Склон там положе, и порода будто перемята. Если вода тут ходы точила, вход где-то в таком месте и должен быть.

Я вздохнул, спешился и повёл Буряточку следом. Подъём и впрямь оказался не крутым, но каменистым. Лошади ступали осторожно, то и дело всхрапывали. Минут через десять мы добрались до места, что приметил Григорий.