Корсаков (СИ) - Кощеев Владимир

Я кивнул, не желая вступать с куратором в спор. День начался довольно нервно, Метёлкину нужно было куда-то излить нервные переживания. Разговор о пациентах — самое простое и доступное.

— И как вы оцениваете, насколько хорошо я справился? — задал вопрос я, желая сменить тему.

— Приемлемо, — кивнул Всеволод Серафимович. — Для первых раз просто прекрасно. Но руку всё-таки нужно набивать. Поэтому сейчас доедаем и едем к следующему пациенту.

Он поднялся из-за стола, и я услышал краем уха его шёпот:

— Будем надеяться, в этот раз спокойно доедем.

Мне тоже этого хотелось.

В кармане зазвонил телефон, и я вытащил аппарат.

— Добрый день, Платон Демьянович.

— Иван Владимирович, здравствуйте, — поприветствовал меня старший жандармский офицер. — Ваше присутствие требуется. Вашу матушку сейчас мой коллега известит, машину за вами я уже выслал.

Я взглянул на Метёлкина, убирающего одноразовую посуду в урну.

— Я на службе, Платон Демьянович.

— Не волнуйтесь, Виктор Павлович будет присутствовать лично. Так что можете не переживать, Ларионов будет поставлен в известность.

— Хорошо, господин старший офицер, — вздохнул я. — Жду вашу машину.

Глава 19

Основной центр жандармерии в этой России к Лубянке отношения не имел. В том здании, которое в моей прошлой жизни отошло охранителям, в этой принадлежало роду Орловых, и в нём располагалась целая горка страховых компаний самой разной направленности.

Родионов приветствовал меня лично, прямо на служебной парковке здания XIX века в стиле классического имперского ампира. Удивительно, но располагалась оно на Сретенке — практически по соседству с легендарной Лубянкой.

Выйдя из машины, я оказался лицом к Сретенскому монастырю. Сейчас он был обтянут со всех сторон сеткой, опоясан целыми этажами строительных лесов — шла активная реставрация.

— Ваше благородие, прошу за мной, — позвал Платон Демьянович.

— Ведите, — кивнул я.

Наш путь прошёл не через центральный вход. Вместо этого Родионов добрался до чёрной двери, куда в далёком прошлом предполагалось входить слугам. Приложив палец к считывателю, старший жандармский офицер открыл передо мной створку и жестом предложил заходить первым.

Пока я перешагивал порог, отметил толщину двери. Такая, пожалуй, танковый снаряд выдержит и не почешется. Не всякий банк на своё хранилище подобное ставит. Впрочем, учитывая, куда мы идём, не удивляет — мало ли какой-то одарённый прорываться будет что изнутри, что снаружи.

Коридор был ярко освещён, но достаточно узок, чтобы пройти по нему можно было только вдвоём. Вскоре показалась лестница в подвал, зарешечённая толстым металлом. С потолка свисала камера, а в окошке справа сидел дежурный в полном боевом облачении. С безопасностью здесь, похоже, всё в порядке.

Родионов подал знак, и решётку нам открыли. Дальше я опять пошёл первым, а Платон Демьянович лишь направлял.

Подвал оказался разветвлённым лабиринтом, в котором было запросто заблудиться постороннему. Обилие камер намекало, что за нами непрестанно наблюдают, и мне подумалось, что здесь и других датчиков должно быть полно. Некоторые плиты пола во всяком случае точно под напряжением и могут выдать разряд убегающему в пятки. Волосы на ногах у меня, когда вставал на такие ловушки, шевелились, а дар целителя помогал чувствовать даже небольшое воздействие. Судя по тому, что я ощущал даже в не активированном состоянии, беглеца после удара таким разрядом вряд ли можно будет откачать.

— Здесь направо, ваше благородие, — оповестил меня старший офицер, и я упёрся в ещё одну дверь. — Секунду.

Никаких опознавательных знаков в подвале не имелось, так что Родионов явно ориентировался по памяти. Что, кстати, тоже должно затруднять возможному беглецу спасение из застенков. Посторонних запахов тоже не чувствовалось, освещение — только электрическое, вентиляция работает, ни одного, даже самого мелкого окошка нет.

Стальные стержни в двери чуть скрипнули, и Платон Демьянович ухватился за ручку. Без какого-либо усилия он открыл мне проход, и я сразу же заметил несколько мужчин в униформе жандармерии без опознавательных знаков и с марлевыми повязками на лицах. Однако не узнать Виктора Павловича Долгорукова, двоюродного брата почившего императора и куратора жандармерии, было невозможно — уж слишком он выделялся среди своих подчинённых.

— Иван Владимирович, проходите, — добродушно обратился ко мне великий князь. — Нам нужно очень обстоятельно поговорить.

Я склонил голову, приветствуя его императорское высочество, и смело вошёл в помещение. Что примечательно, Родионов закрыл за мной дверь, но сам входить не стал — не по чину ему здесь присутствовать.

— Присаживайтесь, Корсаков, — указав мне на свободный стул, произнёс неизвестный мне офицер.

Конечно, прятаться от целителя за марлевой повязкой — так себе конспирация. По одному только строению органов можно идентифицировать человека. Однако я именно этих господ до сих пор не встречал, да и если увижу в обычной жизни, сделаю вид, будто мы раньше не пересекались. Таковы правила игры.

Корпоративная этика целителей — это государство в государстве. Можно, конечно, не соблюдать сложившихся традиций, но в таком случае станешь нерукопожатным, а оно очень вредно не только для карьеры, но и для здоровья. Нас не трогают не только потому, что каждый убитый целитель — это тысячи жизней, которых он не спасёт, но и потому, что мы умеем молчать, когда это требуется.

Болеют все, и секретов наш цех знает, возможно, даже больше, чем следовало. Как в знаменитой пляске смерти — в одном ряду у нас и царь, и псарь. Так что в обмен на сохранение тайн мы получаем некоторые привилегии.

— Буду краток, Иван Владимирович, — взял слово куратор жандармерии, отыгрывая такого же безымянного офицера, как и остальные присутствующие. — Дело, которое мы рассматриваем, не связано с правящим родом. Однако вы вошли в близкий круг её императорского высочества. А это накладывает не только привилегии, но и обязательства.

Я вежливо склонил голову, демонстрируя, что внимательно слушаю.

Наличие масок было легко объяснимо. Здесь не просто собрались офицеры жандармерии, которые несут свою службу, передо мной команда императрицы. А в придворных играх знать, на чьей стороне тот или иной человек, посторонним может быть не только излишне, но и опасно.

— Мы задали нападавшим достаточно вопросов, — по знаку Виктора Павловича заговорил один из присутствующих офицеров, сидящий справа от меня. — Выяснилось, что их наняли для совершенно определённых действий. Убить именно вас.

Сказать, что я удивился, было нельзя. Я уже и сам пришёл к этому выводу. Слишком хорошо это ложилось в теорию, что Егоров поплатился жизнью за то, что позволил мне исцелить Железняка.

— С вашего позволения, у меня есть только один вопрос, господа, — заговорил я. — Жив ли мой первый вчерашний пациент Железняк Артём Сергеевич?

Офицеры переглянулись с великим князем, и тот величественным кивком разрешил ответить.

— Вы всё верно поняли, Иван Владимирович. К сожалению, Железняк убит сегодня ночью, — сообщил офицер слева. — А через час после него мы узнали, что мёртв и ваш старший коллега, Егоров Александр Тимофеевич. Уже тогда стало ясно, что здесь что-то нечисто, Иван Владимирович. И как показало сегодняшнее утром — мы оказались правы. Эти наёмники понятия не имеют, за что и почему были выбраны именно вы. Заказ им поступил через нелегальные каналы в сети вместе с переводом в криптовалюте. Мы пытаемся отследить перевод, но, увы, пока что похвастаться нечем. И поверьте, оценили вашу голову достойно — в пересчёте на рубли выходит свыше полутора сотен миллионов. Ещё столько же должен был получить командир после вашей смерти. Сами понимаете, не те деньги, чтобы соблюдать правила хорошего тона.

Триста миллионов за одно дело? Даже если просто поделить поровну на десяток нападающих, выходит, что с такой наградой можно завязать с наёмничеством, сменить имя, сделать пластику или воспользоваться помощью такого же целителя, а потом жить припеваючи где-нибудь в Европе. В Российской империи оставаться всё-таки слишком опасно после столь громкого дела.