Татьяна присвистнула:
— Вот это товар. Нас мужики раздерут. У нас в селе половина мужиков лысые, а вторая половина лысеет.
— «Скажи ей, что для женской лысины средство тоже есть, — неожиданно подал голос Ратибор. — Только там рецепт сложнее, и основа другая. Но если пойдёт дело, можно будет сделать».
Я передал.
Татьяна замерла с ложкой в руке, и я вдруг заметил, что у неё на висках волосы чуть жиже, чем на макушке. Или мне показалось?
— Передай своему… наставнику, — сказала она тихо, — Что я очень заинтересована в расширении ассортимента. И готова учиться дальше.
— «Молодец баба, — одобрил Ратибор. — Работящая. С такой и теплицу в уме держать можно, и дела вести. Ты, Саша, смотри, не упусти такую помощницу».
Я промолчал. Потому что если бы я начал вслух отвечать на этот подтекст, то точно сказал бы что-нибудь лишнее и неприличное.
К вечеру у нас было готово: двадцать три баночки румянца (двадцать две в простых, одна в резной ёмкости), двадцать четыре баночки бальзама для волос обычные и одна — «специальная», усиленная, для сложных случаев, а также основа для губ, которая отправилась настаиваться в тёмный угол. Там порций двенадцать выйдет, когда разольём.
Устали мы так, что Татьяна осталась ночевать — гнать её в потёмках по лесной дороге я не решился. Постелил ей в своей комнате, сам устроился на лавке у печки.
— Спокойной ночи, Александр, — сказала она из темноты.
— Спокойной ночи, Татьяна.
— «Скажи ей что-нибудь, — не унимался Ратибор. — Просто так. Человеческое».
— Ты это… — кашлянул я. — Спасибо за помощь. Без тебя бы я сегодня и половины не осилил.
В темноте было тихо, и я уже подумал, что она уснула. Но потом послышалось:
— Обращайся. Мне… интересно. Давно я так не работала, чтоб душа пела.
— «Всё, — удовлетворённо сказал Ратибор. — Теперь можно и спать. Завтра в лес. Корень искать. И вообще… дело идёт, Саша. Теплица у нас будет».
Я закрыл глаза, прислушиваясь к поскрипыванию ставней и тихому дыханию Татьяны за стеной. В голове у меня, наконец, наступила та самая тишина, ради которой я когда-то и ехал в этот лес.
Только теперь я понимал: тишина — это не когда вокруг никого нет. Тишина — это когда те, кто рядом, не требуют от тебя быть кем-то другим.
За окном начинался охотничий сезон, а впереди была теплица, дизель-генератор, новые рецепты и целая жизнь.
* * *
Утром, когда мы с Татьяной собрались выезжать на поиски нужного корня, Василий явил нам образец своего творчества.
— Вот. Это можно вкопать на въезде с тракта. Чужие только оттуда приезжают, а дорогу через Зобнино мало кто знает.
Угу. Этакий транспарант, выполненный на листе фанеры: " Внимание! Вы въезжаете на территорию егерского хозяйства, охраняемую егерем Соколовым С. А. Воином-афганцем. При выходе в лес обязательно имейте при себе охотбилет, направление, разрешение на оружие и лицензию".
Видно было, что помощник старался. Лист выкрашен белой масляной краской, а по ней идут вполне ровные чёрные буквы.
— Неплохо, — оценил я его творчество, — И как это вкопать?
— Так вот же лопата, пара досок и молоток с гвоздями. Собирать не стал, а то бы он в машину не влез.
— Грузи. Посмотрим, как народное творчество помогает в борьбе с браконьерами, — хохотнул я.
Как оказалось, напрасно ржал. Браконьеров как Фома одним местом смёл, а те пару выстрелов, что мы едва услышали, пришлись картечью в транспарант. Тихая неделя получилась, одним словом.
— Слушай, а раз наглядная агитация работает, то не стоит ли нам её улучшить? — поржал я, когда мы с Василием меняли раскуроченный транспарант на новый.
— Каким образом? — живо откликнулся он на новую схему защиты нашего хозяйства.
— Сможешь соорудить на железной трубе ящик с круглой дыркой, похожий на скворечник, и прикрыть дыру стеклом?
— Пф-ф, полчаса делов, а зачем?
— Напишем, что все въезжают в зону фотоконтроля.
— А такие зоны есть?
— Вроде, нет. Но достоверно же об этом никто не знает, — хмыкнул я, — Но, раз фотоловушки для животных существуют, отчего бы и для браконьеров им не быть.
— И как они узнают про зону контроля?
— Так мы и предупредим. Таким же транспарантом, как твой. Напишем: — «Через 200 метров вы въезжаете в зону егерского фотоконтроля. Приготовьте документы, поднимите их над головой и постоянно держите их при себе».
— Думаешь, сработает?
— Непонятное всегда пугает. Вот и посмотрим, — заулыбался я, намереваясь в выходные засесть с биноклем недалеко от въезда, если время позволит.
Не, ну мне чисто по-человечески интересно, как на непуганого браконьера действует пропаганда.
Сейчас советские люди верят всему написанному, и тому, что по телевизору показывают. Вот и пусть верят.
Мы написали транспарант? Стальной скворечник на трубе поставили, якобы с фотокамерой? Дальше — каждый сам хозяин своего счастья.
А у меня, если что, надвигается тот сезон охот, в которых егерь «официально» не обязан помогать.
Заодно, присмотрел я пару дурных лосей, которые ещё во время гона друг друга покалечили, повредив ноги, и с косулями у меня на паре участков перебор.
Есть что предложить охотникам, имеющим лицензию на отстрел.
Но это уже отдельный разговор. Далеко не «официальный».
И вроде, не хорошо так поступать, но сейчас вся страна так живёт.
Каждый по-своему приспосабливается. Нужны связи. «Блат».
Особо ценятся знакомства среди работников торговли. Они ближе всех к дефициту.
Про спецраспределители я даже не упоминаю — не по моему социальному положению туда своё посконное рыло совать. Там вход лишь для партийной элиты, и то, из избранных. А меня, хоть стой на пороге и греми своими медалями об орден, туда не пустят. Ибо не заслужил такой чести.
Чисто по-человечески, немного обидно.
Куда-то не туда страна пошла. Сталина с Берией на них нет.
Глава 19
Дела охотничьи
Рукастых мужиков, желающих подхалтурить за живые, и относительно большие деньги, раза в два больше того, что они в колхозе получают, у нас в сёлах достаточно.
Через лесничество и снабженца удалось «выбить» доски и брус, а заодно прикупить шесть упаковок листового стекла.
Потратился на станок. Пусть он и самодельный, но очень прикольный. Этакий универсал.
Можно и циркулярную пилу поставить, и фуганок, и точильный круг.
Кстати, тот мужик, что нам это чудо продал, и вызвался стать прорабом на моей стройке.
Пусть говорят, что русский мужик ленив. Это не так. Всё дело в мотивации. У бригады плотников, когда они узнали, что платить я буду по факту в два этапа, первый раз за стены и крышу, а второй, когда окна двери и полки внутри появятся, глаза загорелись. А я что, я ничего. У нас в армии это называлось «дембельский аккорд», и такая практика порой творила чудеса, заставляя дембеля применять максимум находчивости и изворотливости, чтобы уйти, к примеру, на месяц раньше, если он организует ремонт помещения или поставит на ход кем-то утопленный БТР.
Бригада, кстати, собралась что надо. Четверо мужиков, все — местные, все — с золотыми руками. Прораб, пятым. Прорабом, как и договаривались, стал дядя Витя, он же Виктор Андреевич — тот самый, что станок мне продал. Мужик лет пятидесяти, кряжистый, с ладонями-лопатами и этакой доброй улыбкой. Когда он увидел мою гору привезённых досок, то только головой покачал:
— Ну, Соколов, размахнулся ты… Это ж сколько добра-то!
— Война покажет, кто прав, — усмехнулся я. — Дядя Витя, ты главное смотри, чтоб было качественно. Мне теплица на годы нужна.
— Не учи учёного, — отмахнулся он. — Мы в колхозе такие коровники ставили — до сих пор стоят. А тут тебе, считай, парник. Одна морока — с шифером. Крышу, говоришь, из него?
